Некоторые пьесы требуют повторного прочтения. И неоднократного. Впервые молодой режиссер Павел Сафонов, окончивший Театральное училище им. Б.В. Щукина, поставил «Чайку» в 2002 году в Москве в Театре имени Евгения Вахтангова. Спустя 20 лет, уже именитый режиссер, ставший лауреатом премий: «Гвоздь сезона», «Звезда театрала», «Золотой витязь», вновь взялся за исследование материала чеховской пьесы — уже в Санкт-Петербурге, на сцене ТЮЗа имени А.А. Брянцева. На этот раз режиссера волнует вопрос хрупкости человеческой жизни и незрелости поэтической души. Павел Сафонов воплощает задуманное прочтение вместе со своей творческой командой — сценографом заслуженным художником России Максимом Обрезковым, художником по костюмам Евгенией Панфиловой и художником по свету заслуженным работником культуры России Ириной Вторниковой. На сцене — народный артист Валерий Дьяченко в роли Сорина, заслуженная артистка России Анна Дюкова в роли Аркадиной, Ирина Волкова в роли Заречной и Богдан Коршунов в роли Треплева. О том, почему так извилист путь художника, эстетике площадного театра и стремлении к свободе — читайте в интервью с режиссером.
— В этом году пьесе «Чайка» исполнилось 130 лет. Как хотелось прочитать эту историю в 2026 году в работе с труппой ТЮЗа имени А.А. Брянцева?
— Первично меня взбудоражило пространство ТЮЗа. Аренная рассадка полукругом, когда зритель смотрит на сцену сверху вниз — это будило фантазию и наталкивало на размышления, как же рассказать «Чайку» сегодня? В результате именно особенность сценического пространства ТЮЗа позволила вскрыть в комедии Чехова эстетику площадного театра, брехтианскую интонацию, оголить нерв и заявить некую провокационность в стиле кабаре, открытость постановочных ходов, при всем внимании и уважении к психологическому театру. В этой работе мне захотелось вывернуть все наизнанку, смешать жанры. Обнаруживать болевые точки, сочувствовать персонажам, но уходить в сторону предельной эмоциональности.
— Что дает такой способ существования?
— Позволяет увидеть трагикомичность происходящего. В некоторых сюжетных линиях это получалось проявить ярче — например, в отношениях Дорна и Полины Андреевны. У них такая высокая степень задушенности, отчаяния, одиночества в каждом жесте и слове, обращенном друг к другу! И вся нелепость, безумие, апокалептичность происходящего между ними и в мире позволяет подчеркнуть хрупкость их чувства и человеческой жизни в целом.
В микромире этой усадьбы мы пытаемся ответить на запросы сегодняшнего дня. На что мы тратим жизнь? На скандалы, выяснения отношений, упоение страданиями… А где-то рядом маячат призраки прошлого — как в нашем спектакле декорация первого треплевского спектакля — напоминая о важных, определяющих понятиях в жизни — любви, единении, свободе, познании. Но обо всем этом забывают, мечты предаются… По отношению к Чехову эта экспрессия очень важна — нам важно рассказать не музейную, а настоящую человеческую историю, с шекспировскими страстями.
— При этом вы очень бережно относитесь к тексту. Почему для вас это важно?
— Я всегда настаиваю на том, чтобы актеры воплощали авторскую партитуру — ведь в тексте все неслучайно, скажешь фразу неправильно, и смысл меняется. Точность текста позволяет сделать фразу живой, не терять крупность, осваивать правильный темп.
— Павел, как проходила работа с труппой?— Сейчас у меня очень позитивные, радостные эмоции. Первоначально актеры прошли через процесс сближения с моей эстетикой и моим ощущением Чехова. Они не сразу почувствовали, в какую игру я их тяну, поэтому в обмене, в моих доказательствах тех или иных решений, потихонечку стала открывать форма того спектакля, который мы в итоге сделали. Постепенно их захватила моя эстетика, и я благодарен им за доверие. Любой репетиционный процесс — это путешествие, и режиссер должен понимать куда ведет, а люди должны верить ему. Я не менял своего направления и убеждал, что нужно идти в определенную сторону. Их это вдохновляло.
