Маленькие трагедии, 16+

Автор:
А.С. Пушкин
Режиссёр:
Художник по костюмам:
Пластика:
Ирина Ляховская
Художник по свету:
Гидал Шугаев
Музыкальное оформление:
Владимир Бычковский
Педагог по вокалу:
Александра Чопик

 

Премьера состоялась 24 и 30 апреля 2015 года    

Цикл коротких пьес А.С. Пушкина «Маленькие трагедии» хорошо известен каждому со школьной скамьи. В Год Литературы Театр юных зрителей им. А.А. Брянцева предлагает зрителю вспомнить и, возможно, по-новому взглянуть на легендарные драматические сцены "Скупой рыцарь", "Моцарт и Сальери", "Каменный гость" и "Пир во время чумы". История знает множество театральных и киноверсий этого бессмертного произведения, для множества великих артистов - таких как И. Смоктуновский, В. Золотухин, В. Высоцкий – образы из «Маленьких трагедий» стали знаковыми в карьере. В ТЮЗе легендарный цикл пьес ставит известный петербургский режиссер, обладатель театральных премий «Золотая маска», «Золотой софит», «Арлекин», Руслан Кудашов, а хрестоматийные образы воплотят в жизнь, как Мэтры сцены, так и талантливая молодежь. Художник Николай Слободяник (ученик знаменитого сценографа Эдуарда Кочергина) создает на сцене пространство трагедии – жанровой и жизненной, а музыкальное оформление Владимира Бычковского помогает зрителю выстроить ассоциативный ряд и провести параллель с сегодняшним днем. Исследование человеческих страстей и пороков – главная задача, которую пытаются решить создатели спектакля.

Режиссер о спектакле: Каждый может оступиться в пропасть «страстей человеческих бесчисленных, как песок». Через героев «Маленьких трагедий» мы пытаемся говорить о себе, обнаруживать в себе ростки пороков, которые могут привести к гибели, вне зависимости от времени, места действия и возраста человека. Прикрываясь множеством модных «концепций», «философий», «эстетик», человек остается всё же не защищенным перед лицом Судьбы, либо очищающей нас испытанием, либо низводящей в прах.

В 2015 "Маленькие трагедии" стали спектаклем-открытием XXIII Пушкинского театрального фестиваля в Пскове

За исполнение роли Барона в спектакле "Маленькие трагедии" нар. арт. России Николай Николаевич Иванов получил Грамоту Губернатора Санкт-Петербурга.

 

 

 
"У всех есть страсти, у всех нет сил": спектакль "Маленькие трагедии" // Nevaroom, 04.05.2015

С написанием каждой новой буквы, составлением слова, мы все дальше отодвигаемся от истинного смысла  и чувства. Настоящее вмиг уходит в прошлое, становясь иллюзорным и порождая вопрос «было ли?» Был ли Пушкин? Какой он был, созидающий свой художественный мир? Жили ли персонажи своей жизнью, неподвластной воле автора? О чем его «Маленькие трагедии»? И что именно вызывает этот текст в  сердцах людей сейчас?

Руслан Кудашов поставил спектакль «Маленькие трагедии» всего за два месяца. Кукольник по природе, режиссер не мог уйти от любимого способа выражения — и в спектакле ТЮЗа тоже появляется кукла. Владимир Бычковский  пронизал «Маленькие трагедии» волной современного восприятия темпа жизни – техноритмы Gui Boratto прорываются неожиданным всплеском эмоций в особенно острые моменты.

Николай Слободяник создал необыкновенную сценическую площадку, позволяющую мгновенно отвлечься от шелухи восприятия трагедий Пушкина. Если пофантазировать, то начинает казаться, что театр – это корабль, а сцена – морское дно. Заброшенные якоря цепляются за песок, заставляя корабль остановиться. Заглядывая вниз и пытаясь разглядеть сквозь толщу воды морское дно, зрители постепенно начинают различать мир, существующий под водой. Появляется процессия, несущая кого-то в лодке. Ураган листов взмывается вверх и возникает всклокоченный Пушкин. Слова, фразы, сюжеты возникают в сознании поэта, и он покрывает тела людей, как  пустые листы бумаги, своими мыслями. Стоящие на сцене теряют свою безликость, оживают, наполняясь внутренним содержанием, и превращаются в персонажей. Так возникает художественное произведение – неуловимо и из ниоткуда. Священнодействие начинается.

Четыре пушкинских трагедии как струи разных  рек сливаются в одном океане.Страсть заменяет человеческое отношение к другому. Страсть к деньгам вызывает в Скупом чувство, что его сокровищница – малое дитя в люльке. Он качает ее, напевая: «Усните здесь сном силы и покоя, Как боги спят в глубоких небесах…» Страстная зависть Сальери к Моцарту приходит на смену дружбы. Страсть заменяет дон Гуану любовь, жажда разврата — сострадание  и смирение в «Пире во время чумы». Во многом, предпосылкой к этому оказывается страх смерти и неумение любить.

 

ЕСЛИ ПОФАНТАЗИРОВАТЬ, ТО НАЧИНАЕТ КАЗАТЬСЯ, ЧТО ТЕАТР – ЭТО КОРАБЛЬ, А СЦЕНА – МОРСКОЕ ДНО. ЗАБРОШЕННЫЕ ЯКОРЯ ЦЕПЛЯЮТСЯ ЗА ПЕСОК, ЗАСТАВЛЯЯ КОРАБЛЬ ОСТАНОВИТЬСЯ. ЗАГЛЯДЫВАЯ ВНИЗ И ПЫТАЯСЬ РАЗГЛЯДЕТЬ СКВОЗЬ ТОЛЩУ ВОДЫ МОРСКОЕ ДНО, ЗРИТЕЛИ ПОСТЕПЕННО НАЧИНАЮТ РАЗЛИЧАТЬ МИР, СУЩЕСТВУЮЩИЙ ПОД ВОДОЙ.

Драматически выверенный спектакль полон актерских удач. Николай Иванов, играющий Скупого, смог открыть в своем персонаже чувственную волну ощущений, испытываемых к деньгам. Его монолог-ода богатству напоминает признание в любви женщине. Артисты как маленькие бесята окружают своего главного демона, купающегося в счастье обладания душами, заточенными в монетах.

Самый поэтичный и тонкий сюжет спектакля – «Моцарт и Сальери». Муза (Анна Лебедь) шаловливо играет со звуками, а в момент страшного признания Сальери птицей бросается к нему, желая всевозможными способами отвлечь его от задуманного. Сальери – противоположность легкому Моцарту, тонко чувствующему жизнь. Сальери живет умом и не слышит Музу, пытающуюся достучаться до его сердца.

Моцарт Олега Сенченко – баловень судьбы, в футболке с изображением Пушкина, весело болтает со стоящим рядом поэтом, что подчеркивает его близость «богам». Сальери Валерия Дьяченко – взбудораженный неожиданным чувством зависти человек, лишь в последний момент начинающий сомневаться в правильности содеянного. Он ожидал, что убийство Моцарта позволит ему перестать чувствовать собственную незначительность, но этого не случилось: оброненные Моцартом слова: «Гений и злодейство — две вещи несовместные», больно врезались в память героя, окончательно иссушив его душу.

ЧУМА – ЭТО МЫ САМИ, И ИМЕННО СИЛА РАЗРУШИТЕЛЬНОЙ ЧУВСТВЕННОСТИ ЧЕЛОВЕКА, ЗАМКНУТОГО НА САМОМ СЕБЕ, ВЫЗЫВАЕТ АПОКАЛИПСИС.

Никита Остриков запомнился не в роли слуги Ивана, а в эпизодах с Лаурой и «Пире во время чумы». Эти образы помогли расширить актерский диапазон, обнаружить имеющийся  в артисте задор и чувственную мужественность. Ольга Карленко (в роли Мери) прекрасно исполняет мини-арию — поет стихами Пушкина, наложенными на музыку. Чудесный голос с богатыми эмоциональными оттенками помогает вскрыть весь трагизм происходящих событий. Альбер Ивана Стрюка – тонкий, ранимый мальчишка, чистый сердцем. Артист передает масштаб страданий человека, который не может преступить закон совести. Послушный совету старшего, наивный юноша внимает ростовщику (Борис Ивушин) и взрывается от негодования, услышав предложение отравить отца. Артист достигает большой искренности в этой актерской работе, подробно раскрывая, как в его персонаже с обидой на отца переплетается нежность.

С задорным взглядом, полным осознания прелести жизни, со страстно-бархатным ироничным голосом дон Гуан шалуном появляется на сцене, пугая уставшего от приключений своего господина Лепорелло (Игорь Шибанов). Радик Галиуллин играет  человека, бесстрашного до бесшабашности: он не упускает ни одной предоставленной жизнью возможности и идет до конца в реализации своих желаний. Сцена с Лаурой решена великолепно – Лилиан Наврозашвили  увлеченно играет пылкую до простодушия героиню, живущую лишь прекрасными мгновениями. Актриса замечательно исполняет две  музыкальные композиции: Бьорк «All is full of love» и «Chegevara», которые добавляют сюжету юмора и сиюминутных перекличек с современностью.

К КОНЦУ СПЕКТАКЛЯ СМЕРТЬ ОБРЕТАЕТ СВОИ КОНКРЕТНЫЕ ЧЕРТЫ: ПОСТЕПЕННО РАЗБРОСАННЫЕ ЧАСТИ СКЕЛЕТА СОБИРАЮТСЯ ВОЕДИНО, И ОН ОЖИВАЕТ, ПРЕДРЕШАЯ УЧАСТЬ ЖИВУЩИХ.

Радик Галиуллин  в роли дон Гуана достигает истинного драматизма:влюбившись в дону Анну (Юлия Нижельская), дон Гуан преображается: привычный блеск и искринки иронии уступают счастью растворения в любимой женщине. Герой, ловя каждый вздох и взгляд доны Анны, настолько сильно забывается, что приходит в себя лишь в тот момент, когда она спрашивает его имя. Мгновенно очнувшись, он хмуро повторяет вслед за Пушкиным, противясь лжи – «Диего де Кальвадо».

Покой и нежность, заменившие привычную страсть и безумство энергии, психологически точно рождаются в душе артиста. Дон Гуан, а с ним и Лепорелло, дивятся перемене, мгновенно произошедшей с «импровизатором любовной песни». Неверие самому себе и желание как можно дольше чувствовать счастье наполняют существо героя. Сцена прощального «мирного поцелуя» непорочно поэтична: герои лежат на полу, их руки переплетаются, как ветви деревьев, льнувших друг к другу. Знакомство с другим «я», легкость прикосновений, буря ощущений, рождающихся от чувства этой новой близости, невозможность расстаться с негой – этим пропитано существование дона Гуана и доны Анны.

История трагического конца, происходящего в каждой пьесе, постепенно укрупняется, накаляется по мере насилия и масштабу: естественная смерть Скупого, отравление Моцарта, приход инфернальной силы за дон Гуаном и полное уничтожение сущего чумой. К концу спектакля смерть обретает свои конкретные черты: постепенно разбросанные части скелета собираются воедино, и он оживает, предрешая участь живущих.

Осознание предопределенности конца делает более острым восприятие жизни – особенно хорошо это прочитывается в моменты «счастья». Эпизоды нежной безмятежности Моцарта и Музы, Альбера и Барона, дон Гуана и доны Анны, Вальсингама (Александр Иванов) и Матильды (Александра Ладыгина) болезненно укалывают  пониманием мимолетности и быстротечности радости и покоя. Главный конфликт происходит между жаждой союза и единения  и человеческими страстями, мешающими приблизиться к гармонии. Чума – это мы сами, и именно сила разрушительной чувственности человека, замкнутого на самом себе, вызывает апокалипсис.

Елизавета Ронгинская

"Маленькие трагедии" для немаленьких зрителей // Musecube, 03.05.2015

«За всех вас, как чашу вина в застольной здравице,

подъемлю стихами наполненный череп»

(«Флейта-позвоночник» В. Маяковский)

 

Стихов, костей и черепов, а также якорей, раковин и песка имелось в этот вечер в избытке на сцене ТЮЗа. Так видел место действия – морской берег —  художник Николай Слободяник, создававший декорации для «Маленьких трагедий» А. С. Пушкина. Череп, размером с человеческий рост, в пустые глазницы которого без труда можно проникнуть, гигантская рука скелета рядом с арфой, ребра и грудная клетка, между костей которой помещаются два-три человека. Всюду намеки на смерть в ее последней инстанции. Каким бы великим ни был человек, ничего от него не остается, кроме груды костей, по которой с легкостью карабкаются еще пока живые люди, более удачливые или более хитрые.

Символизм прослеживается не только в декорациях, но и в костюмах персонажей, в их действиях, жестах, мимике. Данная постановка – это тот случай, когда режиссеру – Руслану Кудашову – удалось устроить на сцене фантасмагорию, соединив несколько эпох просто и гармонично, показав, что трагедии людей одинаковы во все времена: души неизменны, меняются только декорации.

Тишина в зале. На сцене девушка в белом платье, которая загребает горстями песок, поднимает руки вверх: песок сыпется сквозь маленькие пальцы. Так утекает время, а вместе с ним и жизнь, сплетаясь с бесконечностью. На сцену выходит погребальная процессия: люди в черных одеждах несут гигантский гроб. Дойдя до девушки, они ставят его на песок. Из гроба, подобно чертику из табакерки, выскакивает, пошатываясь, огненно-рыжий мужчины с бакенбардами. Первая мысль, что это сам Автор.

«Черт» из гроба действительно оказывается знаменитым поэтом: давно почивший А. С. Пушкин (Владимир Чернышов) возрождается из мертвых на то время, пока идет спектакль, перенося зрителя на несколько веков назад, чтобы можно было увидеть процесс написания пьес on-line.

Девушка в белом, Матильда (Александра Ладыгина), вызывающая  ассоциации с Музой, бросает в страхе перья для письма в поэта, убегая от него.

И вдруг на поэта нисходит вдохновение: он хватает перо, лихорадочно приступая к работе. Так появляются «Маленькие трагедии». Начинается первое действие: «Скупой рыцарь».

Старинные костюмы. Современная музыка. Поэзия ушедшей эпохи. Актеры на сцене – часть антуража, гармонично вписывающиеся в декорации; маленькие пазлы, которые постепенно складываются в единую картину перед глазами зрителей.

На сцене появляется жид – Соломон  (Борис Ивушин) в сопровождении охраны: костюмы эпохи джаза – черные жилеты, котелки, туфли. Перед зрителем бедный рыцарь, лишенный наследства, и жид, который регулярно ссужает ему деньги. Начинается пьеса натянуто: молодой актер, исполняющий Альбера (Андрей Слепухин), словно только нащупывает, каким должен быть персонаж, пока не сумев прочувствовать его в полной мере и прожить на сцене. Барон Филипп разряжает обстановку: Николай Иванов показывает не дряхлого старика, трясущегося над богатством, а молодого еще душой и сияющего улыбкой мужчину, который с плотским наслаждением прикасается к сундуку, выполненному в форме шара или морской мины.

Здесь нет однозначного добра или зла, все относительно. Благо общее и благо конкретное не сходятся вместе, а потому каждый человек тянет одеяло на себя. Собственный комфорт выходит на первый план, злодеяния творятся во благо личное. Золото, которое пересыпает из мешочков в сундуки барон, как символ крови и страданий, боли, из которых и добывается богатство, «служа страстям и нуждам человека». Золотые монеты странствуют по миру из кармана в карман, уничтожая души тех, к кому они попадают.

Кто злодей в этом спектакле? Барон ли, который копит деньги и наслаждается ими? Или Альбер, который тратит все, что удается раздобыть? Кто более скуп, который из рыцарей – старый или молодой?

Шахматы. Белое и черное. Еще одно гармоничное дополнение к декорациям и костюмам актеров. На сцене разворачивается дуэль между сыном и отцом. Между поколением старым и поколением современным. Барон отдает богу душу. Ключи от самого ценного, что было в его жизни – монет – оказываются в руках юного транжиры-рыцаря, который спешит на турнир, ничуть не сожалея о смерти отца.

«Ужасный век, ужасные сердца» — фраза, актуальная на все времена.

И вновь на сцене игра света и цвета, словно на вечеринке (художник по свету Гидал Шугаев), современная музыка (музыкальное оформление – Владимир Бычковский), современная хореография Ирины Ляховской.

Вторая пьеса: «Моцарт и Сальери».

На сцене – худенький рыжий юноша в образе хипстера XXI века: футболка с принтом с изображением Пушкина, узкие джинсы, красные кеды. Руки и ноги подергиваются, словно на пружинках. Рядом с ним – безумная муза, девушка с хаосом на голове и в сером платье прошлой эпохи: Моцарт и Изора, в исполнении Олега Сенченко и Анны Лебедь. Молодые люди лежат бок о бок на песке, раскидывая камешки вокруг себя.

Валерий Дьяченко в роли Сальери: харизма актера, его безоговорочный талант и энергетика захватывают, заставляя внимать каждому слову. И старый, давно известный монолог словно слышишь впервые, сочувствуя человеку, который тратит всю свою жизнь на то, что для него так важно: на музыку. Но он не имеет возможности создать что-то стоящее по той причине, что природа обделила его талантом. Сальери прикасается к пианино. Но из-под пальцев его выходит лишь «собачий вальс». Неудавшийся композитор метается по сцене, снедаемый завистью, глубокой и мучительной, разъедающей его изнутри. Ненависть к юному баловню судьбы – к Моцарту, сводит с ума старика. На фоне терзаний одного – легкое и радостное бытие другого: Моцарт дурачится на пару с Пушкиным, не подозревая о надвигающейся беде. Композитору благоволят и Муза и поэт. Звучит произведение Моцарта: композитор и Изора танцуют, Пушкин паясничает. Сальери хватается за оружие, надевая на лицо маску. Он готов поставить на кон чужую жизнь, чтобы уничтожить того, кто превосходит его, убрать источник своих страданий.

Больная Муза ползает по сцене, выискивая бутылочки с ядом под раковинами, и постепенно выпивая одну за другой.  В итоге Муза умирает в душных и крепких объятиях Сальери, так и не даровав ему своего расположения. Несколько капель яда добавлено в раковину-бокал Моцарта, и дело сделано.

«Ах, правда ли, Сальери,

Что Бомарше кого-то отравил?»

Звучит Requiem. Моцарт медленно покидает сцену, уходя из темноты к свету, в открытую дверь нового мира.

«…гений и злодейство — Две вещи несовместные» — речитативом вторят друг другу люди, выходящие на сцену в черных мантиях с капюшонами, и замирают подобно статуям. Вторая маленькая трагедия закончилась. Начинается третья  – «Каменный гость».

На сцене – юноша в алом (Радик Галиуллин) – Дон Гуан, и его слуга – Лепорелло (Игорь Шибанов).

Юноша открывает чемоданчик, извлекая из него бутыль вина. Забирает у слуги бумажный пакет с клубникой и с аппетитом и поспешностью поглощает ягоды.

«Дождемся ночи здесь. Ах, наконец

Достигли мы ворот Мадрида! скоро

Я полечу по улицам знакомым,

Усы плащом закрыв, а брови шляпой.

Как думаешь? узнать меня нельзя?»

Появляется новый человек на сцене, спугнув Дон Гуана и Лепорелло, — монах (Кирил Таскин), трепетно сжимающий дамский платочек и ожидающий появления Донны Анны (Юлия Нижельская). Вдова, укутанная с ног до головы в черные траурные одежды (художник по костюмам Мария Лукка), неспешно и с достоинством выходит к монаху, воплощая собой целомудрие и неприступность, которой не свойственны земные утехи и пороки. Дама подходит к черепу и ныряет в его пустую глазницу, скрывшись от всех присутствующих людей и от мира в подобие склепа.

Полным противопоставлением донне Анне оказывается певица и актриса Лаура (Лилиан Наврозашвили), любовница Дона Гуана, облаченная в яркое платье цвета крови. Ее сопровождают поклонники-мужчины, испанские мачо с голыми торсами и в черных брюках на подтяжках, пританцовывая вокруг Лауры и пощелкивая пальцами, постоянно воздавая ей хвалы. Испанские мачо просят спеть. Лаура взгромождается на череп, словно на белоснежный рояль, томно раскинувшись на нем, будто в ожидании любовника, и исполняет кавер на Бьорк. Чувственная и страстная Лаура выбирает между бывшим любовником Доном Гуаном и влюбленным Доном Карлосом (Виталий Кононов). На вопрос, любит ли она Гуана, Лаура отвечает капризным тоном:

«Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя.

Теперь люблю тебя».

Роковая встреча в доме Лауры двух мужчин заканчивается смертью для несчастного влюбленного Дона Карлоса, которого убивает в поединке Дон Гуан.

Лаура и Гуан садятся на труп убитого, смеются, болтают, целуются на еще не остывшем теле, словно убийство в порядке вещей: ветренная кокетка и юный соблазнитель достойны друг друга и не ведают мук совести.

Четвертая трагедия — «Пир во время чумы». Восхваление чуме сделано в  техно-стиле. Танцоры подергиваются под музыку, словно действительно больны и мандражируют то ли от боли, то ли от страха.  Луиза (Анна Дюкова) в костюме в стиле Марлен Дитрих 30-х – 40-х годов, напевает знаменитую «Кокаинетку» Вертинского: своего рода параллель с другим пиром во время чумы – декадентствующими молодыми людьми, ведущими свободный образ жизни и вдыхающими кокаин, который постепенно разлагает не только их тело, но и душу.

Четыре мини-пьесы говорят об одном: трагедии происходят от пороков, от нереализованных желаний и затаенной злобы, от зависти или легкомысленности, от страстей и от жажды утолить все свои желания любыми путями. Цель не всегда оправдывает средства.

Алена Шубина

Экспедиция под названием "Homo Sapiens" // Блог ПТЖ, 08.05.2015

К тетралогии Александра Пушкина Руслан Кудашов уже обращался, и не раз, но то было в куклах, теперь — «в людях». Надо сказать, к поэтическому циклу режиссер вернулся после того, как завершил свою — ветхозаветную — трилогию, куда вошли «Екклесиаст», «Песнь Песней» и «Иов». В результате премьерные «Трагедии» предстали в новом измерении: и без того вечные сюжеты возведены в ранг библейских.

Режиссер затрагивает два принципиально важных комплекса тем. Первый: кто такой автор как творец; каковы его воля и границы возможностей; где наступает предел авторского произвола. Второй: что такое человек, каков путь его становления, когда индивидуум становится индивидуальностью, личностью, явлением уникальным. Эти комплексы существуют не параллельно — спаянно, постоянно коррелируя. Одно познается — поверяется — другим: в этой творческой вселенной автор и есть Бог, а герой — Человек.

Главное действующее лицо в спектакле Кудашова — Пушкин. Он объединяет все четыре истории. Он за все и отвечает. Из привычного — кудри, фрак и перо. Но кудри — рыжие, да еще обрамляющие выбеленное лицо; фрак — помятый; а перо… Перо как только не используется: им пишут, рисуют, его втыкают, куда ни попадя, раздают направо и налево. Кудашовский Пушкин щедр и шаловлив. Он рыжий клоун. Шутник. Забияка. Арлекин. Гений, заигравшийся в полях Господних.

На огромной пустынной сцене ТЮЗа, засыпанной песком и огромными — в человеческий рост — костями, украшенной морскими белоснежными раковинами и звездами, обнесенной по периметру ржавыми якорями, этот кучерявый кроха — мальчик, копошащийся в песочнице. Желая позабавиться, он строит золотистые замки — и те не рассыпаются, стоят вечно. Ирония судьбы, не иначе. Да и вымышленные герои оказываются не трафаретными персонажами — людьми живыми, из плоти и крови. Правда, поначалу они все лишь хор — многоголосый, стройно поющий под аккомпанемент предводителя и протагониста, вездесущего, ответственного за все — как мы знаем по детским присказкам — Пушкина. Постепенно из толпы выходят маски, также с выбеленными лицами, они читают монологи, разыгрывают сцены, и плоскость уплотняется, делается объемней; краска сходит, являя самое нутро, вскрывая подлинность существования.

Формально очередность трагедий как у Александра Сергеевича: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость» и «Пир во время чумы». Во всем остальном — история максимально осовременена.

Начинается действие со стихотворения «Пророк»: Пушкин (Владимир Чернышов), читая произведение, хватает за волосы юношу. Тот оказывается не кем иным, как Альбером (Иван Стрюк). Только вместо лат — спортивное обмундирование, вместо поединка — соревнования по игре в поло. В белых бриджах, в специальных мягких митенках, с оголенным торсом он машет не мечом — клюшкой. Бойкий молодой парень, пышущий здоровьем. Обаятельный. Наивный. Честный. Совсем не трус. Он ищет, куда бы приложить силу молодецкую, а параллельно ищет денег — надо ж отыграться. И, понятно, обращается к Жиду (Борис Ивушин). Жид — тоже персонаж, не лишенный комической окраски: в пейсах, расшитом жилете, он появляется с четырьмя охранниками под заводной развеселый рэпчик, напоминая все больше не ростовщика — главного на районе музыканта-наркодилера.

Единственный, кто в этой компании соответствует «каноническому» представлению о пушкинском герое «Скупого рыцаря», так это сам рыцарь. Барон в исполнении Николая Иванова появляется в белых одеждах и длинной меховой — будто шиншилловой — накидке до пят. На поясе — меч. Явно человек из прошлого, из другого измерения. У него отличная от сына система координат: персонаж подлинно трагический, понимающий горечь жизни, познавший страсть. Его сундук — огромная черная сфера, напоминающая морскую затонувшую мину, — распавшись от удара ключа-кинжала надвое, явила воочию дисгармонию мира. Вот она вселенная, разобщившая отца и дитя, вот оно золото, поработившее всех и вся. Начало начал и источник конфликта поколений — уходящего и приходящего ему на смену.

Альбер здесь не травит Барона. Все свершает Автор. Он сметает героев, точно шахматные фигуры с доски, предлагая зрителям другую — следующую партию. Снова гомон голосов, снова танцы, хор выстраивается в ряд, а на арене Сальери (Валерий Дьяченко) и Моцарт (Олег Сенченко). Сальери, как и Барон, принадлежит к поколению «отцов»: серые панталоны, камзол, парик. Рыжий Моцарт — отвязный парнишка, опередивший время. В красных конверсах и джинсах, он хохочет и отрывается вовсю. Пока Сальери страдает-переживает о судьбе искусства, Моцарт валяет дурака, то забавляясь с Изорой (Анна Лебедь), нашептывающей ему на ушко при свете Луны разные музыки; то они с Пушкиным предательски разыгрывают доверчивого бедолагу Антонио. Так, слепой музыкант здесь — кучерявый друг, прикрывший глаза и вытянувший руки, как это делают дети, претворяясь незрячими. Два гения шуткуют, придуриваются, юморят, в то время как Сальери действительно страдает.

Парадокс: Моцарт и Пушкин — вот подлинно равные гении, братья от искусства. И тем не менее, Моцарт в представленном измерении всего лишь бесправный гость. Он, безусловно, alter ego Автора, но он же и его порождение, кукла, очередная забава, которую, если что, можно и сломать, уничтожить. Наш славный приятель так и поступает, самолично вручив Сальери бутылочку с ядом. Пока Изора раскапывала песок, доставая из-под каждой ракушки колбочки со смертоносным зельем и жадно их опорожняя, Пушкин все придумал: voila — и скляночка оказывается в боковом карманчике жилета Сальери, прямо под сердцем хранил. В финале Моцарт уходит в свет, а Сальери достается тьма. Изора рядом недвижимо покоится под черным плащом скорби, не издавая ни звука, — вселенная в трауре: молчание как крайняя форма забвения.

Третья история — история любви — разыгрывается без масок: лица главных героев лишены белесого мучного грима. Эта же история, разделенная антрактом, является переломной: во время трагедии о «Каменном госте» происходит становление, чудо появления на свет Человека. До перерыва на сцене мы видим отдельно торчащие кости, невероятных размеров грудную клетку, зияющий пустыми глазницами череп, после — сидящий во всю высоту зеркала сцены, огромных размеров скелет. Это одновременно и Человек как таковой, становление которого оказывается возможным лишь после того, как Дон Гуан (Радик Галиуллин) впервые полюбил Донну Анну (Юлия Нижельская), и убитый Дон Карлос (Виталий Кононов), и, собственно, та самая статуя Командора. Именно к скелету обращается Лепорелло (Игорь Шибанов), приглашая отужинать у Дона Гуана. Но и здесь смерть, вопреки ожиданиям, застигает Гуана не от непосредственного пожатия «каменной десницы» — от легкого дружеского касания вездесущего Пушкина. Вот только эта история единственная, в которой Автору так не хочется разлучать героев. Перед финальными шагами его мучают муки совести, он корчится от боли, борется с желанием порадовать себя их присутствием еще хотя бы минуточку, но, чувствуя — история требует решения, выходит и жмет руку Гуану. Гуманизма Александра Сергеевича хватило на то, чтобы не разлучать влюбленных: их вместе погружают в темноту, попутно выведя на авансцену персонажей «Пира во время чумы».

Танцпол. Ночной клуб. Адский кутеж. Драйвовый музон. Все как надо. Алкоголь, кокс в любых объемах, чистый: Автор отвечает. Он самолично сыпет его горстями из самовара. Объемы кокаина таковы, что уже весь мир, окутанный клубами дыма, одурманен белым порошком.

На этом празднике жизни Вальсингам (Александр Иванов) — то ли диджей, то ли тамада. В темных, усыпанных стразами очках и белом пиджаке. Он объявляет номера: Мери (Ольга Карленко), сев за арфу, затягивает тоскливую песню о чуме на манер Аллы Борисовны; ее сменяет напудренная, харкающая кровью Луиза (Анна Дюкова), заявляющая, что, мол, Мерины мотивчики нынче не в почете — мода требует другого, и звуки расстроенной арфы сменяются электронными сэмплами. Даже священник, вышедший из зала как представитель разгневанной публики, не в силах унять набирающее обороты веселье: чем выше градус распада, тем громче музыка и отчаянней пляски. Раздаются раскаты грома, падает задник, оголяя колосники и кирпичную стенку.

Александр Сергеевич, появившись скромно откуда-то сбоку, смиренно начинает другое произведение, все стихает, гармония возвращается. Он завершил этот мир, рассказал историю, усмирил разбушевавшихся марионеток, закрыл их в приготовленный заранее ларец, прочитав на ночь сказку о созвездиях.

Автор в исполнении Владимира Чернышова, конечно, не двойник режиссера. Слишком уж Руслан Кудашов серьезен. Его ирония тяжеловеснее, грубее пленительно-очаровательного юмора Пушкина. Возможно, сказываются и религиозные изыскания. Потому-то Сальери нет-нет да и прочтет нам про невинно убиенного агнца Божьего Авеля и брата его Каина; оттого декларативно — в микрофон — прозвучит сакраментальное «Ужасный век, ужасные сердца!»; потому ближе к финалу уж и Пушкин бредет молчаливо вдоль задника в валенках, уныло волоча санки, точно ленинградец времен блокады. Он предельно серьезен в поиске современных аналогий написанному более ста лет назад тексту, в раскопках соотношений «автор-герой», но вся экспедиция под названием «Что есть Homo sapiens?» терпит бедствие: оборачивается шуткой, азбучной истиной. Человека человеком делает любовь. Да, так и есть. Попытались доказать — не нуждающуюся в этом — аксиому, со знанием дела, подобно Сальери, «музыку разъять, как труп, поверить алгеброй гармонию». Отлично. Получилось. Музыка устояла — уж больно хорош композитор.

Лаура, спой еще // Ведомости, 27.04.2015

В петербургском ТЮЗе к «Маленьким трагедиям» привили техно, попсу и Бьорк

Режиссер Руслан Кудашов нашел в пушкинском шедевре новые смыслы

Когда берут в работу знакомое назубок, разошедшееся на цитаты произведение, заранее свербит мыль: а каким будет этот? а как решена та? с какой интонацией прозвучит, допустим, «гений и злодейство – две вещи несовместные»? Ежели ответ занятный, интересный, тем паче яркий, это уже победа. Но если удается открыть в лакированной классике из школьной программы новые смыслы – такой спектакль приобретает ценность почти историческую.

За эти новые смыслы многое простишь.

ТЮЗ пригласил на постановку пушкинского шедевра Руслана Кудашова – одного из самых талантливых режиссеров-кукольников страны. Он сделал немало и обычных драматических спектаклей, но, конечно, вкус и умение обращаться с материальным объектом (театральная кукла) в пространстве в его «Маленьких трагедиях» очень ощутимы.

Ленинградский ТЮЗ – первый детский театр СССР – поначалу располагался в здании Тенишевского училища, зал которого – амфитеатр и полукруглая площадка внизу. Новое здание строили в начале 1960-х по тому же принципу, так что почти цирковой контур зрительного зала неизбежно диктует организацию сценического пространства. У художника Николая Слободяника действие всех четырех трагедий происходит на условном морском бережку. Пол засыпан какой-то субстанцией крупнее песка, но мельче гальки, ноги в ней вязнут, что определяет пластику актеров. Море выбросило на берег якоря, большие белые раковины и совсем огромные части человеческого скелета и череп. Раковины во что только не превращаются: от шляпок до динамика, с помощью которого вместо шума прибоя можно слушать музыку. Череп сойдет за склеп – Дона Анна в «Каменном госте» гибкой молнией сигает в глазницу. Ребра скелета выглядят метафорой поступательного движения карьеры Сальери – забираясь по ним, он «наконец в искусстве безграничном достигнул степени высокой».

Вот как раз «Моцарт и Сальери», на мой вкус, самая удавшаяся из мини-пьес. Но прежде в «Скупом рыцаре» почти обескуражил радостью открытия Николай Иванов – Барон: отнюдь не привычный старый мрачный скряга, он, сияя улыбкой, любимой несколькими поколениями театральных и кинозрителей, спешит к верным сундукам именно как молодой повеса. А после, в «Каменном госте», обожатели Лауры представлены тремя молодыми парнями в каких-то квазитореадорских штанах (художник по костюмам Мария Лукка), с голым торсом, они выплясывают вокруг куртизанки нечто испанистое, а реплику «Лаура, спой еще» сами пропевают на мотив среднестатистической тинейджерской попсы – смешно гомерически. Лаура же ремарку «поет» реализует так: томно-знойно раскинувшись на черепе, исполняет аранжированную вещицу Бьорк конца 1990-х.

«Пир во время чумы» совсем не задался – скажем, из знаменитого гимна чуме сделана техно-композиция с соответственно дергающимся кордебалетом, очевидная цель которой – прикрыть артиста Александра Иванова, чей внутренний масштаб явно недостаточен для роли Вальсингама. Хороша там разве что Луиза – Анна Дюкова: наряженная в брючный костюм под Марлен Дитрих, она стильно напевает «Кокаинетку», и это сближение представляется уместным – ведь Вертинский описывает тоже своего рода чумный пир.

Изора, некогда снабдившая Сальери ядом, материализовалась в полусумасшедшую деваху в белом парике и кисейных отрепьях. Это Муза, музыка, и на ее расположение претендуют оба заглавных героя, но мы-то знаем, кому она отдала предпочтение. Моцарт изумительный – Олег Сенченко: тощий хипстер с неряшливо крашенными в рыжий патлами, в футболке с принтом лица Пушкина, в красных кедах, легкий, верткий, складно дергается в ритме постоянно врубающегося опять-таки техно, он вот только что с сегодняшней улицы.

Валерий Дьяченко играет Сальери во всю силу своего мастерства: невысокий субтильный джентльмен в камзоле пускается в горячечный рассказ – и хрестоматийный монолог слышишь будто впервые. Переживая с ним, с детства до старости, страшную биографию: человек решил быть художником, и ведь природа наделила гениальной волей к успеху, но обделила даже слабым талантом. Чтобы подкрепить свои слова, он бросается к пианино. Из-под пальцев его раздается собачий вальс.

Еще есть персонаж, названный Автором, – в гаерском рыжем парике и бакенбардах под Алексансергеича. Поначалу он представляет персонажей, подсказывает им реплики – решение довольно тривиальное, но вот когда Автор, Моцарт и Муза отчебучивают своего рода па-де-труа, это так правильно, так логично. Уж коли вывели на сцену Пушкина – где ж ему быть, как не с Моцартом?

Мир меняется, трагедии остаются // В любимом городе и области, 12.05.2015

ГОД ЛИТЕРАТУРЫ ТЮЗ ИМ. А. А. БРЯНЦЕВА ОТМЕТИЛ СПЕКТАКЛЕМ «МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ» В ПОСТАНОВКЕ РУСЛАНА КУДАШОВА

Подход Кудашова к пушкинской прозе напомнил когда-то нашумевший на тюзовской сцене спектакль «Покойный бес» Анатолия Праудина: сквозной линией обеих постановок становятся взаимоотношения автора с придуманными им героями. Но если Праудин в «Повестях Белкина» выводил в качестве автора самого Белкина (героя), «заставляя» Пушкина молча прогуливаться на заднем плане, то у Кудашова Пушкин — главное действующее лицо, от мановения пера которого зависит многое, особенно поначалу. Но с развитием действия и сменой сюжетов герои трагедий «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный гость» и «Пир во время чумы» начнут выходить из повиновения поэта и (прямо по Шварцу) будут чуть ли не спорить с автором. Но вместо «серьёза» Кудашов предпочитает спасительную иронию по отношению к героям спектакля…

Пушкин в исполнении Владимира Чернышова рыж, подвижен, эмоционален и интеллигентно стеснителен. «Колдовать» «Трагедии» он начинает на условном берегу условного Океана (возможно океана слов?). Берегом является вся сцена, усыпанная серым пластиковым песком — символом времени и разнокалиберно-разновидовыми ракушками (художник — Николай Слободяник), которыми любуется прелестная девушка-призрак (позднее выяснится, что это Матильда, возлюбленная Вальсингама). Рядом громоздится огромный человеческий скелет, разобранный на составные части: ступня отдельно, таз, череп, в пустой глазнице которого виднеется бумажный свиток, грудная клетка, кисти рук… Не музыка ли это пушкинского слова, разъятая как труп современными сальери? И всюду множество проржавевших от времени якорей, возможных намёков на употребляемое в психологии понятие слова «якорь» — образ, запускающий ассоциативную цепочку реакций: «Якорь» — часть нейролингвистического программирования, прародитель стереотипов восприятия — Пушкина или жизни — всё едино…

Рыжий автор явится из лодки, проплывающей (на руках актёров — будущих персонажей) в глубине сцены под плеск волн и шуршание песка. Девушка ускользает, бросая напоследок поэту перо: рождается творчество, и под множащийся шепоток «Духовной жаждою томим» рыжий начинает что-то строчить этим пером прямо на снующих мимо него людях. Рождается единый для всех действующих лиц ритм, схожий с ускоренным биением сердца (он не раз будет повторён во время действия), и является Скупой рыцарь — удивительно нетипичный, добрый, весёлый человек. Николай Иванов здесь лучезарен, хорош, как никогда, он наполняет образ позитивной энергетикой, всеобъемлющим жизнелюбием, светом… Его «головная боль» — не ржавая морская мина-сундук, наполненная блеском сокровищ, а сын-шалопай, которого играет Андрей Слепухин. Но отчего мечты молодого человека упираются лишь в турниры, разгул и наряды, становится ясно уже при первом взгляде на Герцога — Алексея Титкова, внешне напоминающего отрицательных героев Джека Николсона. Характерный образ равнодушного, пресыщенного жизнью, развращённого человека, идущего на поводу своих желаний и инстинктов, Кудашов дополняет телохранителем (Кирилл Таскин) и личным стилистом (Ольга Карленко). Они неотлучно состоят при хозяине: то металлоискателем территорию проверят, то причёсочку ему поправят…

В самый разгар дуэли отца и сына Пушкин вдруг вытащит свиток из глазницы черепа, и окажется, что это карта звёздного неба. Старший и младший рыцари вдруг на минуту прилягут на песок — как раньше, когда отец показывал своему маленькому ангелу, где Дева, где Большая Медведица, где звезда любви Аделаида… Пройдёт всего минута, и чудовищная схватка родных людей опять продолжится. Резюмирует её перед микрофонной стойкой Герцог: пафосно, образцово-показательно (не иначе как в публичной речи) произнесёт сакральное «Ужасный век, ужасные сердца…».

Нельзя не полюбить рыжего Моцарта Олега Сенченко — весельчака в красных кедах и футболке с портретом Пушкина (костюмы — Мария Лукка). Моцарт осмеливающийся спорить о чём-то с самим Нашим всем (недаром, оба рыжие), ни минуты не стоит на месте, всё летит куда-то, спешит, пританцовывает, примеряет чёрную посмертную маску Александра Сергеевича, играет с Изорой. Комичная и живая Анна Лебедь одновременно является музой обоих композиторов, но предпочтение явно отдаёт искреннему Моцарту, а не насквозь лживому Сальери (Валерий Дьяченко), который в итоге попросту придушит её — чтобы не раздражала резвостью. Но Изора, благодаря Пушкину, оживёт и взмоет ввысь на оторвавшемся от земли якоре, ломая ещё один стереотип восприятия маленькой трагедии «Моцарт и Сальери».

Дон Гуан Радика Галиуллина, как и Альбер из «Скупого рыцаря», принадлежит к разряду праздных гуляк: самолюбование сквозит даже в его походке «первого парня на деревне» — живёт, не задумываясь о том, что будет завтра. Сродни ему и сладкоголосая Лаура — Лилиан Наврозашвили, на голове у которой, как у диковинной, яркой птицы, в такт пению дрожат перья. Окружив себя идиотами-поклонниками (ещё один повод позабавиться, предоставленный Кудашовым), она скучает с «правильным» Доном Карлосом (Виталий Кононов, «косящий» под Чегевару), а вот Донне Анне (Юлия Нижельская) «Чегевара» вполне бы подошёл: из-под командорского крыла ей вполне бы перекочевать под крыло команданте.

Умудрённый жизнью ленивый Лепорелло (Игорь Шибанов) тешит свою немощь забавами господина, а завистливый монах (Кирилл Таскин) и сам порезвиться не прочь — убьёт и не задумается. Пушкин тоже здесь: то муху мухобойкой прихлопнет, подсказывая Дону Гуану, как надо обойтись с Карлосом, то имя ему подскажет, которым стоит назваться Донне Анне.

После антракта, разбивающего трагедию «Каменный гость» на две части, скелет на сцене оказывается собранным — он-то и сыграет роль командора, в страшном полуприседе приподнимающегося над незадачливыми любовниками в финале трагедии. Воцарившаяся на сцене смерть — пролог к пиру во время чумы. Вереница людей в чёрных плащах и чумных масках словно перетекает из истории Дона Гуана в историю Вальсингама. И вот уже Пушкин тащит самовар: сейчас начнётся пир…

«Сердечный» ритм становится опять отчётливым, как и танцеподобные подёргивания участников странного мероприятия, на котором Вальсингам (Александр Иванов) выглядит проповедником-обманщиком. Личное противостояние простушки Мэри (Ольга Карленко) с видавшей виды Луизой (Анна Дюкова) выливается в эпохальное противостояние классического «Было время процветала в мире наша сторона» с песней Вертинского «Кокаинетка» («Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка»). Помада на губах становится кровью, явление истинного проповедника (Сергей Надпорожский), как и положено, бередит ещё и душевные раны. Вальсингаму является его Матильда, пара ложится на песок и долго смотрит в звёздное небо, призванное объединять людей и давать им повод чаще думать не о сиюминутном, о вечном, например, о любви…

Спектакль «читается» на едином дыхании, несмотря на то, что он невероятно подробен, наполнен особыми, индивидуальными актёрскими красками, чертами характеров героев, их одновременными реакциями на происходящее. Многоплановое действие и неординарность решения ни на минуту не отпускают внимание зала, что важно для ТЮЗа, которому вряд ли удастся уберечь постановку Кудашова от школьных культпоходов. Но, похоже, наикратчайшие внешние ходы к юному зрителю тут найдены. Сам-то текст в адаптации не нуждается: это же Наше всё…

 Екатерина Омецинская

Оживший Пушкин // Невское время, 15.05.2015

Спектакль «Маленькие трагедии», премьера которого только что состоялась на сцене ТЮЗа, открыл городу режиссёра Руслана Кудашова с неожиданной стороны.

Философ и мистик, добрый, но редко улыбающийся в своих спектаклях режиссёр, Руслан Кудашов оказался способным от души веселиться не хуже подростков, для которых и поставил Пушкина.

Веселье это, надо сказать, очень органично природе пушкинского стиха, да и самого поэта. Александр Сергеевич (воспоминания современников не дадут соврать) был человеком смешливым. Художник Николай Слободяник, учитывая этот факт, придумывает для спектакля очень красивое, романтичное и вместе с тем ироничное оформление. Он «топит» повествование на дне морском. Вот лежат на белом песке якоря кораблей, разбившихся о скалы, вот чудные ракушки, которые будут превращаться и в слуховые аппараты, и в дамские шляпки… Ну и человеческие скелеты то тут, то там… В центре сцены — гигантская грудная клетка, справа — зияет чернотой глазниц череп, слева — тазобедренная часть. Немножко Сальвадора Дали, немножко детских страшилок.

Сам поэт (Владимир Чернышов), хрестоматийно кудрявый и с бакенбардами, но в этот раз огненно-рыжий и названный в спектакле Автором, появляется в сопровождении свиты своих персонажей под трек рэпера ФифтиСента. Спектакль вообще нафарширован всевозможной музыкой: от классики до электрохауса. И это не заигрывание с подростковой аудиторией, и даже не попытка разговора на равных в стиле «мы — прикольные взрослые дяди». Эти «Трагедии» — предложение режиссёра «оживить» Пушкина, отряхнуть его от пыли веков и довлеющего звания классика, извлечь из искусствоведческих талмудов человека молодого, озорного и вместе с тем умного и доброго.

Надо сказать, зал отвечает режиссёру взаимностью. Пятнадцатилетние с интересом наблюдают за развитием событий и радостно хохочут, когда красотка в кринолине, разбежавшись, ныряет в глазницу черепа. С костями режиссёр с художником порезвились от души. Скелет этот — и символ оков страстей, которыми одержимы герои четырёх пушкинских историй, и та основа, на которой держались некогда их тела, и одновременно источник для всевозможных придумок.

На макушке черепа убитого Командора Лаура (Лилиан Наврозашвили) пляшет свой зазывный танец и поёт про командате Че Гевару, а бедренные кости его становятся их с Доном Гуаном (Радик Галлиулин) ложем любви. Сальери (Валерий Дьяченко) в этой шкодной постановке — почётный гражданин в бархатном камзоле, наигрывающий одним пальцем «Собачий вальс» на пианино, а гений Моцарт (Олег Сенченко) — длинный тощий хипстер в «конверсах» и футболке с принтом портрета Пушкина кисти Ореста Кипренского из школьного учебника по литературе. Бедный Рыцарь Альбер (Андрей Слепухин) прожигает юность вечером на дискотеках, днями — на полях для поло, о чём свидетельствует клюшка в его руках и полная спортивная экипировка, в которой он появляется на сцене. Его отец Барон (Николай Иванов) чахнет над златом, хранимым в золотом сундуке, спрятанном за скелетным остовом. Ну а на чумном пиру (похоже, в ночном клубе) пируют до смерти несостоявшиеся невесты и не осчастливленные женихи, дерзкий Вальсингам (Александр Иванов) и его приспешники…

Автор сыплет «чистейшим кокаином» до тех пор, пока вся сцена не окутывается клубами белого дыма. Это ад, это грязь, это разврат… Люди теряют человеческое лицо, а адский диджей только раззадоривает: музыку громче, вина больше… Пока гром Господний не поражает всю эту вакханалию своим ударом. Ударом, от которого падает задник сцены, оголяя голую кирпичную стену. Вот и всё, что останется после нас, грешных. Пустота. И больше ничего.

Тогда скромный Автор, он же Пушкин, он же обобщающий образ Творца, незаметно появляется на сцене вновь… Он садится и начинает что-то писать. Завершив одну историю, создав и разрушив один мир, он, кажется, готов взять себе недельку выходных, в течение которых построит мир заново. С чистого листа линованной бумаги.

 Катерина Павлюченко

Катастрофы маленьких сердец // Пропись, октябрь 2015

Если бы Тим Бертон мог увидеть премьеру Руслана Кудашова в ТЮЗе, он, несомненно, был бы в восторге. «Виной» тому, во-первых, потрясающая сценография (художник Николай Слободяник), главным «героем» которой является грандиозных размеров скелет. Эта фантастическая кукла сыграет роли Рока, Судьбы, Чумы, Каменного гостя и отчасти даже самого Пушкина. 
Во-вторых, мрачная и романтическая атмосфера, сотканная из удивительной игры света и музыкального воздуха. Свет превращает морской песок в золото, сцену – в средневековый замок или декадентский ночной клуб. Герои подчиняются внезапно возникающему технобитному пульсу «Take My Breath Away» Gui Boratto так же четко, как ритму пушкинского стиха.

 
«Маленькие трагедии» в ТЮЗе им. А. А. Брянцева – не первая попытка исследовать человеческую душу, одержимую страстями. Существует множество самых разных интерпретаций этого цикла коротких пьес – от классической трехсерийной экранизации Михаила Швейцера с Владимиром Высоцким и Иннокентием Смоктуновским до авангардной театральной постановки «Жадный Джамба», в которой актер Илья Дель в костюме африканского воина читает пушкинский текст под барабан джембе. Используя стихотворный скелет «Маленьких трагедий», режиссер Руслан Кудашов создает свой живой, яркий и современный спектакль.
Побережье острова погибших кораблей, белые морские раковины на песке, труп невесты, изящно облокотившийся о фортепиано, арфа. А кроме этого – останки неведомого великана, на фоне которых персонажи выглядят еще более маленькими и уязвимыми. Среди этой «россыпи» действующих лиц отчетливо выделяется огненно-рыжий Автор (Владимир Чернышов) – ироническое воплощение «солнца русской поэзии». Он будет активно вмешиваться в процесс, останавливать игру или двигать действо дальше. 
На сцену выйдут все четыре трагедии. 

«Скупой рыцарь»


Вот Альбер (Иван Стрюк) – сын барона Филиппа, юноша, увлеченный турнирами, жалуется своему слуге Ивану (Никита Остриков) на скаредность отца. Вот под иностранный рэп эффектно появляется Жид (Борис Ивушин), искушает. Альбер грозно отвергает гнусное предложение убить родителя. 
А что барон? У барона золотая лихорадка. Он с таким восхитительным упоением говорит о своих сокровищах, что становится жутко. Весь мир для него давно уже лег на дно сундука, в котором полыхает золото. Внешне барон Филипп – полный сил, благообразный мужчина в летах, внутренне – отвратительный кощей, впившийся когтями в горло несчастных должников. Вместо сердца у него – старинный драгоценный дублон, вырванный у голодной вдовы или принесенный плутом и воришкой Тибо. Собственная жизнь ему не так дорога, как возможность и после смерти навещать сокровищницу. Даже напоследок барона занимает всего одна мысль – где ключи от его тайных сундуков.
Барон сбрасывает свою меховую накидку и становится артистом Николаем Ивановым, который внимательно смотрит на то, что осталось от его персонажа. А Альбер в горе бросается и обнимает эту накидку, жалея отца. Несмотря на ужасный век, Альбер небезнадежен. 

«Моцарт и Сальери»

Моцарт (Олег Сенченко) – тоненький рыжеволосый подросток в футболке с портретом Пушкина и модных красных «конверсах» (в таких летать бы над полями одуванчиков). Он – молодой музыкальный бог, беззаботный и счастливый, совершенно не осознающий уникальность своего Дара. Моцарту сопутствует Муза, она же Изора (Анна Лебедь) – панк-фрейлина с белым облаком всклокоченных волос, легкая и прелестная, как мадригал «Zefiro torna» Монтеверди. Моцарт и Муза играют и смеются, словно дети. Они танцуют в одном ритме, им вместе хорошо. 
Муза любит Моцарта, но не дается в руки Сальери (Валерий Дьяченко) – она стремительно улетает от него на люстре вверх. Его душа сжигаема адским пламенем ревности и отравлена смертельным ядом зависти. Сальери чувствует горькую правду: он, ремесленник, способен только анатомировать музыку, а оживить ее подвластно лишь гению – Моцарту. И это веская причина объявить юному божеству «авада кедавру». И вот уже Муза превращается в Черного человека, Моцарт уходит в световой коридор, а Сальери внезапно понимает, что одурачил сам себя, медленно погружаясь во тьму.

 «Каменный гость»

Дон Гуан (Радик Галиуллин) выглядит то ли как Андрей Губин периода расцвета творчества, то ли как синтез Марчелло Мастроянни с мелким жиголо. На нем алая рубашка, карминовые брюки. В такой же выразительной цветовой гамме одета и прежняя возлюбленная Гуана, Лаура (Лилиан Наврозашвили). Ветреная красавица сладко пропоет своему новому поклоннику, Дону Карлосу (Виталий Кононов), песню про Че Гевару, но его верности и честности вновь предпочтет жаркие минутные объятия Гуана.
Дона Анна (Юлия Нижельская) чиста, нежна и недосягаема. Сначала она ловко уворачивается от любовных чар опытного обольстителя и сюрреалистичной птицей улетает в глазницу гигантского черепа. Но потом сдается, и вот уже влюбленные считают звезды, лежа на берегу океана. После встречи с Командором, Гуан одинокой каплей крови упадет в белый песок – к ногам огромного Каменного гостя. 
Но – выживут только любовники. Автор помогает Дону Гуану и Доне Анне воссоединиться и уйти в свет.

 «Пир во время чумы»

Скорее – рейв во время чумы. На сцене царит клубная атмосфера. Вальсингам (Александр Иванов) в роли ди-джея, молодчики во фраках с нарисованными на спинах скелетами, макабрские пляски с участием танцора исполинских размеров... Периодически раскатами грома о себе напоминает лютующая за стенами погибель, бросая горсти ледяных мурашек по плечам зрителей. 
 
Режиссер Руслан Кудашов словно перелистывает страницы истории. Кто они, герои собравшиеся здесь? Какой сейчас век? И что за чума свирепствует за стенами? Красная чума? Тоталитарная? Война? Блокада?..
Есть отдельные моменты, когда спектакль уходит в космос: Пушкин тянет блокадные санки, или Луиза (Анна Дюкова) ведет в танго мертвую невесту под «Кокаинетку» Вертинского. За каждым образом встает эпоха.
Время-песок. В морских раковинах можно услышать море исчезающих времен. Века идут, но люди и пороки не меняются. Если долго кормить с руки маленького демона страсти – однажды он вырастет и поглотит тебя, а быть его рабом – такое же сомнительное счастье, как чахнуть бесплотным призраком над тайным сокровищем.

Однако Руслан Кудашов дает персонажам надежду: Автор встретится со своими героями там, где взойдет звезда. Благородная звезда – Аделаида.

Екатерина Балуева

 

Действующие лица

 

Исполнители

 

Автор

 

Владимир Чернышов

 

Матильда

 

Александра Ладыгина

 

 

Альбер

 

Андрей Слепухин

Иван Стрюк

 

Иван                                         

 

Никита Остриков

Кузьма Стомаченко

Жид

 

засл.арт. России Борис Ивушин

 

Барон                                                                         

 

нар.арт. России Николай Иванов

 

Герцог

 

Алексей Титков

 

Моцарт

 

Олег Сенченко

 

Сальери

 

нар.арт.России Валерий Дьяченко

 

Изора

 

Анастасия Грибова

Анна Лебедь

 

Дон Гуан

 

Радик Галиуллин

 

Дона Анна

 

Юлия Нижельская

 

Лепорелло

 

нар.арт. России Игорь Шибанов

 

Лаура

 

Лилиан Наврозашвили

 

Дон Карлос

 

Виталий Кононов

 

Монах

 

Кирилл Таскин

 

Гость 1

 

Кузьма Стомаченко

 

Гость 2

 

Иван Стрюк

 

Гость 3

 

Никита Остриков

 

Вальсингам

 

Александр Иванов

 

Мери

 

Ольга Карленко

 

Луиза

 

Анна Дюкова

 

Священник

 

засл.арт. России Сергей Надпорожский

 

Молодой человек 1  

      

Кузьма Стомаченко

 

Молодой человек 2

 

Иван Стрюк

 

Молодой человек 3

 

Никита Остриков

 

 

 

 

Ближайший показ

Маленькие трагедии, 16+ Пт 10 февраля, 19:00