Доходное место, 16+

Автор:
А.Н. Островский
Режиссёр:
засл. деятель искусств России Астрахан Дмитрий
Художник:
засл. художник России Шубин Анатолий
Композитор:
Долгушин Сергей
Художник по свету:
Прокофьев Даниил
 

Премьера состоялась 19 сентября 2013 года.

Классическую пьесу Александра Островского поставил культовый режиссер театра и кино, заслуженный деятель искусств России - Дмитрий Астрахан. Режиссер часто поднимает в своем творчестве темы социальные, злободневные, и «Доходное место» - не исключение. Совсем недавно у Дмитрия Астрахана вышла громкая кинопремьера, остросоциальный фильм «Деточки», обсуждение которого дошло до самых верхов власти: несправедливость, коррупция – эти темы обретают сегодня огромную актуальность. Тот же смысловой лейтмотив режиссер проводит и через спектакль «Доходное место». В сюжете пьесы постановщик увидел отражение современной действительности, а в действующих лицах – героев нашего времени.

Молодой человек, Василий Жадов решает жить по совести, добиться карьерных вершин честным трудом. Он верит в любовь и убежден, что его избранница пройдет вместе с ним этот долгий, трудный, но единственно верный, на его взгляд, путь. Герой сталкивается с непреодолимыми препятствиями: он, как белая ворона, в этом мире коррупции, корысти и чинопочитания, в котором его идеалистические принципы считаются глупостью. Живые характеры, пульс времени, узнаваемые персонажи – все это делает спектакль привлекательным для всех возрастов – и для молодежи, и для старшего поколения.

В главных ролях заняты, как молодые звезды театра – Иван Батарев и Алиса Золоткова, так и народные артисты России Николай Иванов, Игорь Шибанов, а также - Анна Дюкова, Радик Галиуллин и другие молодые актеры ТЮЗа.

 Режиссер о спектакле: «Пафос пьесы вполне злободневный: по большому счету, это ведь спектакль о коррупции, которая пронизывает все слои жизни, став ее нормой. Чиновники убеждены, что без взяток прожить нельзя, кто не берет – тот трус или дурак. И общественное мнение – не помеха. Вслушайтесь в текст: «У нас общественного мнения нет и быть не может. Не пойман – не вор, вот вам и все общественное мнение». Ничего не напоминает? Это ведь просто публицистика нового времени, закадровый текст из горячего телевизионного сюжета, а никакой не 19-й век».

Продолжительность спектакля 2 часа 40 минут, с одним антрактом.

Спектакль адресован молодёжи, 16+

___________________________________________________________________

Спектакль номинирован на театральную премию «Бронзовый лев Петербурга» в трёх категориях:

  • Лучший драматический спектакль большой формы
  • Лучшая мужская роль второго плана в драматическом театре (Игорь Шибанов - за роль Юсова)
  • Лучшая женская роль второго плана в драматическом театре (Лиана Жвания - за роль Кукушкиной)

Действующие лица

Исполнители

Жадов

 

Иван Батарев

Вышневский

 

нар. арт. России Николай Иванов

Вышневская

 

Анна Дюкова

Юсов

 

нар. арт. России Игорь Шибанов

Белогубов

Радик Галиуллин

Никита Остриков

Кирилл Таскин

 

Кукушкина

нар. арт. России Антонина Введенская

засл. арт. России Лиана Жвания

 

Полина

Алиса Золоткова

 

Юля

Юлия Нижельская

Анастасия Казакова

 

Мыкин

Андрей Слепухин

 

Досужев

Алексей Титков

 

Антон

засл. арт. России Сергей Надпорожский

засл. арт. России Владимир Тодоров

 

Григорий

Никита Остриков

 

Василий

засл. арт. России Сергей Жукович

 

Чиновники

Кузьма Стомаченко

Иван Стрюк

Борис Чистяков

Кирилл Таскин

 

Стеша

Анна Лебедь

Ольга Семёнова

 

Шарманщик

Виталий Кононов

 
«Доходное место» в петербургском ТЮЗе воскресило «актерский театр» //Евгений Авраменко, «Известия», 22.09.2013

Дмитрий Астрахан поместил героев пьесы Островского в ящик шарманщика

Неся ясный и даже лежащий на поверхности смысл, лучшие фильмы Дмитрия Астрахана тем не менее обладают магнетизмом и обаянием. Актерские работы, в которых виднеются комедийные, мелодраматические и прочие подпорки, доносят очень личное актерское высказывание. Объявившись в Петербурге — как театральный режиссер — после многолетнего перерыва, Астрахан привнес в спектакль это свойство своих фильмов.

Премьера ТЮЗа вообще будто воскрешает понятие «актерского театра», где право главного голоса принадлежит артисту, а мизансцены и сценография — отнюдь не самодовлеющие — лишь поддерживают его. Режиссер если и прибегает к символическим знакам и прямым метафорам, то лишь для того, чтобы воедино связать эпизоды, одушевленные актерской игрой. 

Действие прошивает сквозной персонаж Шарманщик. Безмолвный, бомжеватого вида герой Виталия Кононова демонстративно крутит ручку, наигрывая механичную мелодию. Художник Анатолий Шубин оформил сцену так, что персонажи кажутся кукольными обитателями то ли ящика шарманщика, то ли балаганного театра. Почти пустое пространство меняет обличье после пары сценографических штрихов: опускаются шторки — и персонажи переносятся из одного дома в другой.

Этому театру-балагану созвучна броская манера игры, временами доходящая до фарса и почти что «театра ужасов», гиньоля, — когда Кукушкина в исполнении Антонины Введенской готова положить руку под топор. Маменьку, сбывающую с рук двух дочурок, актриса делает откровенной лицедейкой, доводя каждую свою сцену до остроты скетча. Пластика артистов — емкая и выразительная: Игорь Шибанов в роли чиновника Юсова то заискивающе приседает, то безмерно раздувается; с невесомостью мальчика на побегушках движется Белогубов (Радик Галиуллин); упорядоченной стертой массой окружают Юсова молодые чиновники.

Лишь один персонаж сохраняет здесь личное пространство — Жадов в исполнении Ивана Батарева. К идеализму главного героя, решившего жить честно и порвавшего все карьерные связи, артист отнесся с предельной искренностью. И даже когда в финале герой не выдерживает и под давлением жены идет к дядюшке на унижение — просить «доходного места», режиссер мизансценически отделяет его от остальных. Все персонажи, механично кружа вокруг Жадова, уходят со сцены (читай: со сцены жизни), он — остается как воин в поле. 

И когда в финале Жадов декларативно обращается к залу со словами о том, что его честная жизнь будет состоять из трудов и лишений, слова эти не кажутся выспренными. Театр, способный сегодня говорить со зрителем по-старомодному ясно и просто, без заведомой иронии и радикальных режиссерских приемов, ценен своим нефальшивым звучанием. 

 

 

«Против системы» // Лиза Здарова, специально для MUSECUBE

19 и 20 сентября в «Театре Юных Зрителей им. А. А. Брянцева»в зале собрался аншлаг – на сцене премьера спектакля-комедии «Доходное место» по пьесе А. Н. Островского.

Сюжет комедии настолько прост и понятен каждому из нас, настолько актуален и по сей день, что действия, происходящие в середине XIX века, невольно переносят зрителя в настоящее время – всплывают образы хорошо знакомых нам персонажей. Начальник на работе: серьезный, важный и уважаемый человек. Например, такой, как Аристарх Владимирович Вышневский. Его старший заместитель, желающий во всем угодить своему высшему руководству, похожий на Юсова. А мало ли Белогубовых мы встречаем в своей жизни? Людей, не обладающих особым интеллектом, но добившихся расположения начальства благодаря своему упорству и непрекословной исполнительности. Еще один колоритный персонаж – Фелисата Герасимовна. Ну, какая мать не хотела бы удачно выдать замуж своих дочерей? Особенно если дочери сами не против изо дня в день щеголять в модных заграничных шляпках и красоваться в новых нарядах.

Читая ли книгу, смотря ли спектакль, мы всегда проводим параллель между собой и героями историй. Мы примеряем на себя личные качества, поведение, поступки этих людей и часто даем оценку их действиям. Нас возмущает, что такой, не по годам мудрый, но не обладающий состоянием, юноша как Василий Жадов, сталкивается с алчностью своей возлюбленной и ее семейства, не заслуживая настоящих искренних чувств в ответ на свою бескорыстную любовь. Окруженный людьми, зацикленными на своем собственном благополучии, Жадов не в силах переломить свои моральные устои, воспитанные в нем сызмальства. Даже во имя сильной любви к своей избраннице Полине он не готов поддаться нелепым законам, сложившимся в обществе.

Пожалуй, так и было задумано самим Александром Николаевичем Островским, чтобы всякий читатель представлял себя именно на месте Жадова, сопереживал ему и желал до последнего оставаться честным перед своей совестью. В пьесе присутствует момент, когда главный герой начинает колебаться. Пойти на поводу у любимой женщины, помирившись с дядей ради высокооплачиваемой должности, или настоять на своей правде? Переступить через собственные принципы ради неискренней любви супруги или доказать самому себе, что его философия имеет право на существование?

Сложно противостоять системе в одиночку, когда у тебя нет единомышленников. Сложно поверить в свои слова и силы, когда все вокруг твердят иное и поступают не по совести. Но у главного героя большая сила воли, ведь он сумел устоять под натиском общественного мнения. А Островский сумел вселить читателю веру в доброе и светлое!
 
«Проповедь ворам ради забавы» // Екатерина Приклонская, Арт-журнал «ОКОЛО»

19 сентября в ТЮЗе им Брянцева состоялась громкая премьера спектакля «Доходное место» режиссёра Дмитрия Астрахана, открывающая новый театральный сезон. Классическая пьеса А.Н. Островского поставлена с детальной точностью, без отклонений в сторону «осовременивания», оставаясь верной первоисточнику. Большой литературный пласт был лишь слегка освежён пикантными недоговорённостями в речах умудрённой жизнью вдовы, наставляющей дочерей и их пылких женихов.

Тема не нова, но всё ещё остаётся злободневной: коррумпированность чиновников, испорченная лжеучением молодёжь и лишь немногие, ищущие правды, нищенствующие и отвергнутые,  мечут бисер перед свиньями в надежде, что когда-нибудь настанут другие времена, и придут другие люди, подвинув укоренившуюся воровскую знать. Молодые актёры умело поспевают за народными артистами, не теряясь на их фоне. И даже недочёт, где Белогубов (Галиуллин Р. Р.) допустил неосторожность наступить на подол платья своей невесты, обыгран с таким благоговением, что это заслуживает отдельных аплодисментов. Многочисленные репетиции помогли довести до автоматизма (но не утратить своей свежести!) сцены с «орудованием топором» Жадовым (Батарев И. Н.). Юные девушки, играющие дочерей вдовы коллежского асессора, радовали зрителей, строя глазки женихам сразу же после материнских подзатыльников, по мановению волшебной палочки меняя тон с детско-наивного на стервозно-холодный (Золоткова А. Д.).

Актёры, игравшие прислугу в домах господ, являлись связующим звеном между актами: девка-заика, появлявшаяся, как гром среди ясного неба и дворецкий, так пренебрегавший носить на руках маленькую крысоподобную собачку хозяйки. Уровень их игры находится на столь высоком уровне, что их сложно отнести к героям третьего или даже второго плана. В этой постановке каждая деталь и каждый актёр имеют первостепенную важность и несут свой смысл. Народные и заслуженные артисты, разумеется, снова подтвердили своё звание умопомрачительной игрой — все смеялись до колик в животе и слушали, разинув рот и схватывая каждое их слово. Соединял же всё происходящее одинокий слепой шарманщик, переводивший внимание на себя, пока декорации арьерсцены менялись в зависимости от времени и места.

Спустя 25 лет Астрахан возвратился на сцену ТЮЗа, чтобы снова сорвать бурю оваций!  Его профессиональная карьера насчитывает более трёх десятков лет, а начинал Дмитрий Хананович с работы режиссёром в Свердловском ТЮЗе. На его счету более двадцати картин, а работал с такими  актёрами как Александр Збруев, Михаил Ульянов, Марина Неёлова, Анатолий Журавлев, Ирина Мазуркевич. Театральных постановок у него почти в два раза больше. А совсем недавно у Дмитрия Астрахана вышла громкая кинопремьера, получившая широкий общественный резонанс  — фильм «Деточки», где герои нашего времени погрязли в беззаконии и коррупции. Видимо, продолжая  выносить приговор нашему обществу, режиссёр обратился к пьесе Островского, в которой, по его словам, мы можем найти отражение нынешнего положения: «Вслушайтесь в текст: «У нас общественного мнения нет и быть не может. Не пойман – не вор, вот вам и все общественное мнение». Ничего не напоминает? Это ведь просто публицистика нового времени, закадровый текст из горячего телевизионного сюжета, а никакой не 19-й век».И если бы кто-то из современных политиков, чиновников и власть имущих пришёл на эту премьеру, увидели бы они себя, как в кривом зеркале комнаты смеха.

Пьеса, написанная в 1857 году не перестаёт быть насущной и через полторы сотни лет, и даже если уснуть ещё на столько же лет и вдруг проснуться – в России всё также будут пить и воровать. Ведь работая чиновником и подвергаясь постоянной опасности быть пойманным за руку, всегда приходится держать её (руку) на пульсе. Потому старый чиновник Юсов (н.а.России Шибанов Игорь Георгиевич) со своими юными приспешниками снимает стресс в кабаках, заливая совесть вином. Островский — оптимист, он верил, что рано или поздно каждый вор будет пойман и отдан под суд, как, например, чиновник Вышневский (н.а.России Иванов Н. Н.) в действии пятом. Но кто-то всегда будет проповедовать совесть и честность, также как и всегда будет кто-то, кому эту проповедь будут читать.

 

«Сыграть роль в собственном фильме — как оставить автограф» //Евгений Авраменко, «Известия»

Дмитрий Астрахан — о достоинствах «актерской режиссуры»

Дмитрий Астрахан не проявлялся в Петербурге как театральный режиссер с середины 1990-х, после ухода с поста худрука Театра комедии имени Акимова. Теперь он вернулся, представив премьеру «Доходного места» в ТЮЗе. О своих единомышленниках, учителях и учениках в театре и кино режиссер рассказал корреспонденту «Известий» Евгению Авраменко.

— Ваше появление в Петербурге спустя почти 20 лет — закономерное развитие событий или чистая случайность?

— С одной стороны, случайность. Просто появилась возможность поставить хорошую пьесу в хорошем театре с хорошими артистами. Многих из них я давно знаю и люблю, поскольку мой первый спектакль в Ленинграде — «Васька» по повести Сергея Антонова — был поставлен в ТЮЗе. С другой стороны, я верю, что все в нашей жизни не случайно.

— Судя по вашей деятельности в кино, вы стремитесь создать вокруг себя поле единомышленников.

— Почти все фильмы я снял со сценаристом Олегом Даниловым, потому что очень ценю его как мастера. А некий круг артистов, которые постоянно снимаются у меня, формируется сам собой. Но при этом я стараюсь найти новые лица. В моей последней на сегодня картине «Деточки» вообще играют дети. 

— Наличие постоянного кинодраматурга позволяет вам участвовать в создании сценариев?

— Конечно, все пишет Олег. Я могу высказать ему свои впечатления или замечания. Сценарист на то и существует, чтобы своими средствами сделать то, что требуется режиссеру. Другое дело, что, когда приступаешь к съемкам, конкретные обстоятельства — пространство, объекты, актерская импровизация — корректируют сценарий.

— Как вы обосновываете свое появление на экране в своих фильмах?

— Это как оставить автограф. И потом, я люблю играть. В больших ролях я себя не снимал, считая это нескромным. Снявшись в «Высоцком» в роли Леонида Фридмана, я стал получать немало предложений и сейчас снимаюсь у разных режиссеров. Недавно сыграл трагическую роль раввина в фильме Александра Наумовича Митты про Шагала.

— Для вас есть принципиальная разница между работой со сценаристом в кино и с драматургом, которого чаще нет в живых, — в театре?

— Если автор, слава богу, жив и может присутствовать на репетициях — в театре ли, в кино ли, это очень хорошо. Конечно, у Островского — которого я очень люблю — не переспросишь. Но здесь я вспоминаю заветы учителей. Не надо переписывать классику, а нужно так повернуть пьесу, чтобы она зазвучала современно. В этом, как нас учили, и заключается профессиональный блеск.

— То, что вы выпускник театрального института, сказалось ли на вас как на кинорежиссере? Ощущалась ли нехватка специальных умений?

— Конечно, сложности были. Но мне повезло с оператором, покойным Юрием Павловичем Воронцовым, который к моменту нашей встречи был опытным мастером. Мы работали вместе с первого моего фильма «Изыди!» и далее — «Ты у меня одна», «Все будет хорошо», «Из ада в ад», «Контракт со смертью». Но и мой опыт работы в театре был большим преимуществом. Театральный режиссер совершенно по-особому чувствует актера. И я считаю себя «актерским режиссером».

— Быть таким режиссером возможно скорее в театре, но не в кино...

— Да, у кино свои средства. Но если артист на экране плохо играет, становится неинтересно, и это ничем не спасешь. Извините, но «Аватар» — один из удачных примеров того, когда вся машинерия кино работает на актера. Там сильная драматургия — между прочим, классическая по построению — и хорошо сыгранные роли.

— Вы учились в Ленинградском театральном институте у Александра Музиля. Для других его учеников — Григория Дитятковского или Анатолия Праудина — крайне важна формальная сторона спектакля, их не отнесешь к «актерским режиссерам».

— За свою жизнь Музиль воспитал множество выдающихся и непохожих друг на друга режиссеров. Это Алексей Герман, Аркадий Кац, Геннадий Опорков, Игорь Масленников, Леонид Менакер. И все они блестяще работали с актерами. Музиль говорил: «Я буду вас учить методу, который поможет вам воплощать на сцене ваши фантазии, мечты, ваше видение сюжета». А кто как этим воспользовался — другой вопрос.

— У вас есть потребность быть педагогом?

— Руководя Театром комедии, я выпустил курс. Аня Банщикова, Андрей Федорцов, Ваня Паршин, Леша Шевченков, которого за роль Иуды признали на нынешнем ММКФ лучшим актером, — все с этого курса. Оля Дроздова училась у меня на курсе в Свердловске. Многие со свердловского курса стали известными провинциальными артистами.

— Не всякий художник способен продвигать себя. Ваша продюсерская деятельность от необходимости или же она вполне созвучна вашему мышлению?

— Это вынужденная мера. Продюсер всегда в той или иной мере давит, а я хочу быть свободным при принятии художественных решений и полностью отвечать за то, что делаю.

— И все-таки: у вас есть потребность в своем театре?

— Если кто-то хочет предложить мне возглавить театр, пусть предлагает.
«Что сделал Дмитрий Астрахан с героями пьесы Островского» 

Фильмы Дмитрия Астрахана наполнены проникновенным шармом и магнетизмом в ясном лежащем на поверхности смысле.

Любая его актерская работа наполнена личным портфелем артистического видения, не зависимо от жанра кино. Спустя годы артистического перерыва Дмитрий Астрахан вновь объявился в Петербурге, но только уже в качестве режиссера, проектируя эти свои качества в свои театральные работы.

Премьера, прошедшая в ТЮЗе, была будто призывом к воскрешению актерского театра, где все бразды правления на сцене принадлежат самому артисту, а сценография лишь поддерживает его. Режиссер практически искоренил в своей работе обращение к метафорам и символизму, оставив им место лишь в отдельных эпизодах. Оформивший сцену художник Анатолий Шубин создал иллюзию обитания сценических персонажей внутри шарманки или же балаганного театра, где безмолвный герой Виталия Кононова, одетый в лохмотья, механически играет свою мелодию. Спустя какое-то время, благодаря спустившейся одежде сцены, герои сюжетная линия переносится в комнату другого дома.

Действительно, балаганному театру импонирует эксцентричная манера игры, временами доходящая до фарса, когда героиня Антонины Введенской Кукушкина готова положить под топор руку. Свою героиню актриса представляет взору зрителя откровенной лицедейкой, стараясь довести свою каждую сцену до острого скетча. Игорь Шибанов и Радик Галиуллин, играя своих героев Юсова и Белогубова соответственно, демонстрируют величавую пластичность движений. А вот Иван Батарев, исполняющий роль Жадова, один из героев, который держится премного отрешенно. Видимо господин Батарев искренне проникся идеализмом своего героя. И даже в финальном действии, когда Жадову приходится пойти на унижение свое просьбой о «доходном месте», режиссер держит актера отчужденным от остальных. Театр ждет когда получат визу в Китай и будет планировать культурный тур в Азию.

Последняя речь Жадова, обращенная к зрителю, вовсе не кажется высокопарной вопреки обычным обращениям. Когда герой провозглашает, что жизнь его, наполненная трудом и лишениями, будет честной, то зрители в очередной раз могут убедиться, что театр еще жив, что не режиссерские приемы создают эффектность действия, а не лишенное правдивости звучание из актерских уст. И это все в очередной раз говорит о качественно проделанной работе режиссера.
«Традиционно — не значит плохо» // Екатерина Омецинская, «Аргументы недели»

Спектакль «Доходное место» Дмитрия Астрахана в ТЮЗе им. А.А. Брянцева оказался традиционным продуктом, но то-то и удивительно, что зрители в восторге от премьеры.

В истории Александра Островского про то, как образованный молодой человек не захотел жить «как принято», рассорился с богатым дядюшкой, а потом допеченный глупой женой, активной тещей и нищей жизнью пришел к дяде на поклон за доходным местом, да поздно, пафоса хоть отбавляй. Но именно пафос, с которым принципиальный Жадов призывает свою безмозглую жену Полину к наполненной трудом и смыслом жизни, вызывает восторг у публики, напряженно следящей исключительно за сюжетом. Неподготовленность зрителя в ТЮЗе сегодня поражает: каждый раз классика для него – открытие, мол, шли на занудство, а тут – смотри-ка, интересно… Куда тут до оценки режиссуры или игры актеров! В спектакле, лишенном режиссерских изысков, публику явно захватывает несравненный текст, в котором есть понятные и близкие молодым юношеское бунтарство («А я не буду как все!») и попытка противопоставить себя обществу. Молодые себя видят в Жадове и аплодируют ему как идеалу, который, как окажется, способен обмануть надежды... 

Роли молодых и отданы молодым. Помимо Ивана Батарева (Жадов) и Алисы Золотковой (его жена Полина) в спектакле заняты Юлия Нижельская в роли «разумной» Юли, Радик Галиуллин в роли «антипода» Жадова – Белогубова, Ольга Семёнова (горничная Стеша). Массовка «из чиновников» тоже представлена молодыми тюзянами, но выделить игру кого-либо затруднительно. 

Представительница среднего поколения актеров Анна Дюкова в роли Вышневской - тети Жадова, стоит в постановке Астрахана особняком: за плечами ее исполненной достоинства героини читается особая история. И, как обычно, на высоте «старики». Строгий дядя Вышневский (Николай Иванов), подхалим Юсов (Игорь Шибанов), скандальная барыня Кукушкина (Антонина Введенская явно наслаждается этой ролью), исполнительный лакей Антон (Сергей Надпорожский), царственный трактирный половой (Сергей Жукович) – не только яркие актерские работы, но и штрихи эпохи, без которых сам Островский – не Островский.

Место действия художник Анатолий Шубин определяет полотнищами с изображениями петербургских (!?), отнюдь не московских фасадов. Но при всей имперской помпезности фасады эти помяты и откровенно небрежны, словно моралите на тему пьесы – если пытаешься выглядеть героем, будь им до конца.
А. Островский. «Доходное место». ТЮЗ им. А.А. Брянцева. Режиссер Дмитрий Астрахан, художник Анатолий Шубин // Евгения Тропп, «Невский театрал» 

Премьера в Театре юных зрителей подтвердила непреходящую актуальность великого Островского и заставила задуматься о том, существуют ли сегодня идеалисты

Нынешним юным зрителям постановщик «Доходного места» известен своими экранными работами, но профессию кинорежиссер и, с недавних пор, киноактер Дмитрий Астрахан получал в Ленинградском театральном институте, в знаменитой мастерской А. А. Музиля, и долгое время был режиссером исключительно театральным. Сцена брянцевского ТЮЗа ему знакома и дорога: свой первый питерский спектакль он 25 лет назад поставил именно здесь.

Астрахан не боится «возвращаться в прежние места» и к пьесам, над которыми когда-то работал («Доходное место» – из их числа); он верен своим соавторам – будь то сценарист О. Данилов, композитор А. Пантыкин или художник А. Шубин. Ничего плохого нет том, что художник за жизнь смог собрать хорошую рабочую компанию: в одиночку ведь не сделать ни фильма, ни спектакля… А вот новая его работа – как раз про одинокого человека, попытавшегося противостоять всем вокруг.

Герой «Доходного места» Василий Жадов – вчерашний студент, стремящийся трудиться и жить честно, претворяя в жизнь университетские идеалы. Погрязшее во взяточничестве чиновничество окружение попросту смеется над чудаком, отказывающемся брать то, что само плывет в руки. Жадов готов работать день и ночь и терпеть лишения, но молоденькая жена Полина подбивает мужа быть как все, потому что ей не прожить без новых шляпок и платьев… И вот юный идеалист не выдерживает испытания и идет на поклон к богатому дяде просить место «подоходнее». Правда, дядюшка, уличенный в мошенничестве и коррупции, как раз в это время готовится отправиться под суд и помочь племяннику уже не успевает. Финал открыт – Жадов устыдился собственной слабости, но как выжить в России без унижения и подлости, он не знает. Такова вполне злободневная коллизия классической пьесы.

Режиссер поставил ее без особых затей: как настоящую комедию, в которой отрицательные герои смешны в своей откровенной пошлости и неприкрытом цинизме, а положительные – забавны в своей наивности. Пожалуй, страшноват лишь коррупционер Вышневский с волчьим оскалом и лязгающими интонациями (неожиданная и острая работа Николая Иванова), остальные вызывают только смех: разнузданная хищница Кукушкина (фарсовая роль ВАнтонины Введенской), постепенно выпускающая коготки притворщица Юленька (Юлия Нижельская в амплуа инженю-вамп), искренний до идиотизма карьерист Белогубов (Радик Галиуллин играет по натуре не злого человечка, сознательно выбравшего путь жулика). Главный зрительский успех выпадает на долю Игоря Шибанова: его Юсов – идеолог и практик чиновничьего произвола – обладает буквально акробатической изворотливостью. Разгулявшись в трактире, он шумит, кричит и требует песен (готов пустить слезу под «Гори, гори, моя звезда»), а в кабинет к шефу Вышневскому входит на полусогнутых, с каждым шагом приседая и словно уменьшаясь в размерах (юная публика смеется непосредственно, а зрители с театроведческими дипломами, смеясь, узнают хрестоматийную мизансцену из спектакля «Доходное место» Мейерхольда, разумеется, введенную образованным режиссером намеренно).

Не прибегая к внешнему осовремениванию (костюмы на персонажах исторические), Астрахан вместе с актерам пытался найти  сегодняшний способ существования. Порывистый, несколько суматошный Жадов – Иван Батарев и его миниатюрная резвая женушка – Алиса Золоткова (актриса сыграла лаконично и с комедийным шармом) бесконечно бегают друг за другом, обнимаются-целуются, а когда Полина решает покинуть мужа – он раз десять подряд хватает ее в охапку, а она снова и снова вырывается. Да, так живо, свободно общаются сегодняшние молодые люди. Это узнаваемо, поэтому парочка юных героев вызывает сочувствие зала. Но все-таки вопрос – кто он, сегодняшний Жадов, и есть ли у него шанс выстоять? – остался без ответа. Может быть, он даже не был задан. Увлекшись разработкой колоритных сценических характеров, чисто театральных сочных образов, режиссер, видимо, понадеялся, что текст сам по себе прозвучит актуально. Так и случилось: правила жизни большинства, желающего жить весело, сытно, богато и комфортно, «озвучены», как теперь говорят, очень четко. Они всем понятны и, боюсь, вполне близки… Но конкретное, задевающее, болезненное содержание жадовского протеста из спектакля не вычитывается.

«Примерить на себя» // М. Димант, «Время культуры. Петербург», №2. 2013

Прежде чем зазвучал текст Островского, из правой кулисы появился лохматый старик с шарманкой — в широкополой шляпе, в вечных романтических обносках. Он шёл вдоль рампы, крутил ручку своего инструмента, и оттуда текло что-то ненавязчиво однообразное. Он шёл по пустой ещё сцене и с усмешечкой поглядывал на нас, сидящих в тюзовском амфитеатре. Как будто обещал что-то, наперёд ему известное. Ну и нам, конечно, тоже — пьесу-то Александра Николаевича мы читали. Да и видели не раз.

Но вот пришли снова — чем-то она притягивает. Всегда притягивала — с зимы 1857- го, когда собиралась дебютировать в Москве, на сцене Малого. Дебют тогда, правда, не состоялся, спектакль запретили, и огорчённая публика должна была повернуть санные оглобли вспять. В 1863-м пьесу разрешили (цензура, видать, при государе-реформаторе, тезке драматурга, потихоньку помягчела), и она шла, и шла, и шла, запросто переступая и пороги царствований, и гораздо более резкие исторические рубежи. В 1923-м её привёл на сцену Театра Революции Всеволод Мейерхольд. А вторично она споткнулась только в 1967-м, когда её поставил Марк Захаров, — снова, видите ли, что-то начальству не понравилось, и оно её со сцены Театра сатиры… попросило. Есть какой-то исторический юмор в том, что случилось это в год «великой годовщины» — Островский ведь свою современность (она же досоветское наше прошлое) совершенно не апологетизировал. Даже наоборот. Но, товарищи, намёки, понимаете ли, аллюзии, там, всякие…

Потому-то, конечно, оно, «Доходное место», так театру и полюбилось. И публике. Всегда оно попадало в точку. В ту самую, которую прежде обозначил великий историк Государства Российского, лаконически молвив: «Воруют». Да и до этого его резюме всё, в общем, было понятно.

В 1798-м Василий Капнист вставил, например, в свою стройно-классицистическую «Ябеду» куплетец совершенно отвязный и всем на Руси запомнившийся:

Бери, большой тут нет науки,
Бери, что только можно взять,
На что ж привешены нам руки,
Как не на то, чтоб брать, брать, брать.

В капнистовской комедии это распевают надравшиеся судьи, у Островского саркастически цитирует во всём разуверившийся юноша Жадов. А его пожилой и практичный антагонист Юсов философствует: «Закон судеб-с, круг житейский-с». И мелет что-то насчёт «колеса фортуны» и «кругообразности» человеческого бытия.

Так что кручение шарманкиной рукоятки в прологе тюзовского спектакля, а потом ещё и ещё, вплоть до финала, прочитывалось как символ — очень простой и очень верный. Хотя для отношений спектакля со зрителем — небезопасный. Потому что заявить в самом начале, что, мол, «всегда у нас так», — не значит ли подвести смысловую черту, за которой ждать уже особенно нечего?

Но одно из самых удивительных свойств поставленного Дмитрием Астраханом спектакля в том, что тут оказались не во вред ни ясность мысли, ни внятность сценического её изложения.

Странно, конечно, что по этому поводу приходится делать специальную оговорку. Однако «такова спортивная жизнь» (пардон, театральная) — сегодняшняя. Чем-то похожая на театр одного актёра, звать которого — режиссёр. Имён называть не будем, но согласитесь — очень часто теперь и драматургия, и труппа оказываются своего рода подмостками для демонстрации режиссёрских тщеславий.

Удовлетворяются же они довольно однотипно. Решившись на некоторую гиперболу, можно было бы сказать: все упрямо хотят ставить не так, как все. И не так, как написано. Получается же примерно одно и то же: абстрактное пространство, в котором перемещаются — то предельно вяло, то чрезмерно бурно — потерявшие пол и исторический возраст человеко-единицы. Под музыку Вивальди, Вивальди, Вивальди…

Пространство, в котором разворачивается тюзовский Островский, слишком уж конкретным и житейски натуральным не назовешь тоже: белый квадрат в центре круглой сцены, на нем кой-какая мебель: у Вышневских — ампиристые кресла и столик, у Кукушкиной — жеманные банкетки, у бедных Жадова с Полинькой — табуретки да русская печка. Зато стулья в трактире просто-таки венские! Плюс «музыкальная машина», чтобы было подо что сплясать Юсову Аким Акимычу. И на всё это с краю падает тусклый свет уличного фонаря, такого же одинокого, как и жмущийся к нему временами шарманщик.

Это на земле. На небе — белые облака в виде неправильных многоугольников, как будто их из бумаги настриг ножничками первоклассник. Самый же там впечатляющий сценографический момент — барочные фасады дворцов, многооконные и многоколонные, охватывающие место сценического действия и слева, и справа, и сзади. Что можно было бы прочесть как несомненный символ силы и славы Империи Российской, если бы не одно обстоятельство: все эти фасады с завитушками изображены на тряпичных полотнищах, накинутых на кубические каркасы. Причём накинутых очень как-то не заботливо — они сморщены, перекошены, где-то сползают складками прямо на пол. Картина эта открывается взорам публики, как только она попадает в зал, и первая реакция на такое зрелище: непорядок! Но потом, по ходу дела, мы начинаем соображать: а может, так оно и задумано? Может, художник Анатолий Шубин (договорившись, конечно, с режиссёром) внушает нам тем самым мысль о зыбкости воровского государственного строя? Или, напротив, о его вечности — о том, что он бесконечно у нас воспроизводится вновь, потому архитектурный стиль «фасадов» не так уж и важен? Если так, то декорация нам поёт ровно о том же, о чём и шарманка.

А вот актёры у Астрахана одеты в «историческое» вполне прочно: чиновничество — в зелёных вицмундирах, дамы и барышни — в своих турнюрчиках и кружавчиках, неприкаянный Жадов в белой рубашке с байроническим воротником и столь же вольнолюбивом сюртуке… Тут тоже, надо заметить, присутствует некая художническая дерзость — если иметь в виду, до какой степени боятся теперь у нас на сцене всего аутентичного, как торопятся переобмундировать купцов — в джинсу, а купчих — в мини. Чтобы «поактуальней» вышло. И вместе с тем «поэкзистенциальней».

У Астрахана «исторические» люди движутся в слегка свихнутом, полуисторическом пространстве, и обе стороны от разнотолка этого что-то приобретают. Может быть, так: с ситуационной обобщённостью (помогающей зрительской мысли) соединяется тут человеческая конкретность, без которой почти невозможно зрительское чувство, сопереживание.

Впрочем, А. Н. Островский совершенно не настраивал зрителя на сочувствие к каждому из персонажей своей комедии. Если точнее, почти ни к кому — большинство из них нарисовано жестко-гротескным карандашом, это маски социального балагана, выведенные на подмостки балагана театрального. Если же говорить о лирике, о душе, о собственно человеческом, то это различимо почти только в одном Василии Жадове. Ну и ещё в немногих персонажах эпизодических. В жадовском друге, учителе с безнадёжной фамилией Мыкин. В несчастной Анне Павловне, закупленной в жёны Вышневским, стариком — вожаком чиновничьей стаи.

И чуть-чуть в очаровательно-глупенькой Полиньке, пока она не озверела, как большинство.

Но, сидя на спектакле ТЮЗа, мы быстро обнаруживаем, что по-своему привязались ко всем подряд — не только к обаятельно-порывистому протагонисту, но и к мерзкому Юсову, вздорной Кукушкиной, скользкому Белогубову. И др. Виноваты в этих наших прегрешениях, конечно, актёры — все они (просто-таки все) смогли притянуть к себе, а заодно и к противным своим персонажам наше зрение, наш слух (и чуть ли уже не сердца).

О том, сколь сильно впечатлил зрителя этот феномен актёрской явленности, актёрской свободы свидетельствует название одной из немногочисленных пока рецензий: «„Доходное место“ в петербургском ТЮЗе воскресило „актёрский театр“» (Е. Авраменко, «Известия», 22.09.13). Сказано приятно, конечно, и правильно — с той только оговоркой, что «актёрский театр» вещь неоднозначная. Его можно представить себе как нечто антрепризно-самоигральное: опытные, наработавшие достаточный запас штампов на все случаи сценической жизни, уверенно лепят горбатого и везут его по городам и весям нашей необъятной родины. Такое бывало во времена «счастливцевых — несчастливцевых», и до них, и после. Бывает и сейчас, несмотря на могучий отпор театра тотально режиссёрского — того, о котором шла речь выше.

Оказывается, однако, что есть и ещё вариант: режиссура, не убивающая актёра, но и не умирающая в нём (как рекомендовал великий соратник великого К. С.), а живущая с ним заодно. Сценическое целое, в котором актёрской, человеческой индивидуальности даны гарантии свободы.

Ивану Батареву — тюзовскому Жадову — природа подарила фактуру русского jeune premier’a: рост, осанку, мужественную серьёзность взора. Но, действуя в соответствии с логикой роли, он все эти свои достоинства сперва напоказ не выставляет, микширует — этические декларации его героя звучат несколько абстрактно, язвительности по поводу юсовских проповедей — ребячливо. А с красавицей тётушкой Анной Павловной (Анна Дюкова) он ведёт себя обходительно. Даже когда она в споре с мужем, стариком Вышневским (Николай Иванов), произносит своё несколько двусмысленное моралите: «В его лета ещё любовь не покупают», Жадов тихонько соглашается. А потом, как оно и назначено автором, обучаясь науке о действительной ценности всего на свете — от дамской шляпки до собственной независимости, — бунтует, отчаивается, самозамыкается, раскалывается надвое, снова взрывается: душевного материала на все эти перипетии хватает у актера вполне.

Первый урок дает дядюшка Вышневский — сухопарый, желчный и слегка взнервлённый человек с фистулой в голосе. Далее учителей прибавится — каждому будет дан свой выход, свой сольный номер, и так пройдут они один за другим, являя собою парад свойств или, там, выставку пороков: олицетворенной глупости, жадности, пресмыкательства, приспособленчества… Здесь, конечно, вступаем в тот самый балаган общественной жизни, данный в формах балагана сценического, — на этом помосте работают больше с материалом телесным, пластическим. Главный шут — Юсов Игоря Шибанова, возведённый им в превосходную степень. Избыточно всё. Лицевые мышцы словно бы гуттаперчевого лица находятся в постоянном движении. Телесные проявления угодничества поражают разнообразием — шарнирная гибкость в области тазобедренных суставов позволяет сгибаться одновременно назад и вниз. Необыкновенная подвижность, ловкая вертлявость странным образом превращаются вдруг в тяжёлое и неповоротливое топотание на одном месте. Это «По улице мостовой» в исполнении захмелевшего Юсова на корпоративе тогдашнего офисного планктона — группы молодых людей, одетых в зелёные вицмундирчики, — вроде того что душой чиновничьей исполненный полёт, вырвавшийся наружу экстаз, ритуальная пляска.

Вся эта сцена в трактире разыграна с отчетливостью хореографической партитуры — почти балетное кружение расторопных половых (Никита Остриков и Сергей Жукович), кордебалетная масса чиновников, сольный выход Юсова и безмолвный Жадов, неподвижно сидящий в сторонке. Там не просто физическое одиночество, представленное наглядно, — прямо экзистенциальная тоска: пустой взгляд, руки рассеянно теребят газету «Россiя новая». Рядом же поёт и пляшет Россия, надо полагать, старая, вокруг да около стервятником кружит, подбирается всё ближе и ближе Белогубов (Радик Галиуллин). Впрочем, в его исполнении это такой нежный, ласковый стервятник, умильный до приторности, навсегда застывший в позе угодливой готовности на всё. Там тоже вроде чёрточек не так много, обозначен только скелет роли — однако постепенно, прямо на глазах, скелет обрастает плотью человеческого опыта и актёрских умений: они в тоне голоса, в интонационной гибкости, в разнообразных микродвижениях. Да мало ли из чего состоит актёр — вот он талантливо отклячил пятую точку, легонько так, без нажима, дал нам почувствовать прохиндейскую сущность своего персонажа, мы это считали, прочувствовали, ощутили «выпуклую радость узнаванья». Это, между прочим, важная, связывающая сцену и зал эмоция: она как бы самая непосредственная, простая, доступная. Как бы локальная, но на самом-то деле — именно она, возникающая на клеточном уровне, даёт нам предмет в его максимальном разрешении, притом что персонажи пьесы «Доходное место» есть носители одного ярко выраженного свойства. Потому-то особый интерес заключён в том, чтобы, являя и удерживая это главное свой ство своего персонажа, одновременно разворачивать его в разные стороны, потихоньку давать светотень, заострять то одну грань, то другую.

Господин с говорящей фамилией Досужев (Алексей Титков), например — тот, что навязывается к Жадову в собутыльники и даёт класс адвокатского мастерства, — как-то исподволь и незаметно из добродушного и вальяжного завсегдатая трактиров превращается в фигуру почти что зловещую. Вовсю надурачившись, покуражившись и исполнив этюд на тему «пьяный немец», странный этот господин вдруг оборачивается какой-то другой своей стороной, словно выхваченной из тьмы: приятные черты его лица вдруг приобретают выражение жесткое и даже агрессивное, в голосе звенит неприятный металл, сам он весь как-то подбирается, оскаливается и устраивает Жадову показательную порку.

Актёрский театр? Наверное. Виден ли там режиссёр? Отчетливо виден. Не в том только смысле, что пытается напомнить о себе каждую минуту сценического действия, — но и в том, как актеры свободно транслируют его, режиссёрскую, волю, как совпадают или расходятся в общем хоре их голоса, держится ли и не провисает ли ритм. В спектакле Астрахана всё сцеплено крепко — действие движется без сбоев, без натуги, не запинаясь: то проносится легким пунктиром, то пестрит восклицательными знаками. Сценические пространство и время, отданные Кукушкиной, — сплошь состоят из этих восклицаний. Антонина Введенская бросается в фарс, очертя, что называется, голову. Тут всё, прямо скажем, на грани, но дозволительной: хищно разеваемый рот, из которого исторгаются нечеловеческой силы вопли, вытаращенные глаза, резкие, преувеличенные жесты. Балаган!

Зато дочуркам даны тихие моменты — в особенности когда эти Розочка и Беляночка, то бишь Юлинька и Полинька, предаются своим матримониальным мечтаниям. Они как будто бы одинаковые, обе в оборочках и с бантиками — одна в голубеньком, другая — в розовеньком, сплошные «глазки и лапки». У Юлиньки (Юлия Нижельская), правда, личико пожестче, глазки уже сфокусированы, лапки уже готовы загребать. Полинька же (Алиса Золоткова) — вся такая лилейная шейка, с вечно открытым ротиком и нежным голоском. Обе сидят сиднем и тоскуют о купцах. Купцы — заветная мечта предприимчивой Юлиньки. При мысли о купцах обе начинают светиться нездешним светом. И ещё — поучая сестрицу, Юлинька изрекает расхожую формулу либеральной риторики: «Человек рождён для общества». Формула эта производит неизгладимое впечатление на Полиньку: она с вожделением пробует её на вкус, перекатывает во рту и так и эдак, повторяя как мантру, — это уж потом, в лачуге с тараканами, в бытность семейную. Девичьи оборочки остались в прошлом, желания же, напротив, разгорелись со страшной силой — одетая замарашкой, в нахлобученной модной шляпке, представляющей собою небольшую цветочную клумбу, некрасиво оскалив ротик, Полина на наших глазах из ангельчика превращается в маленького крысёныша. Мордочка приобретает звериное выражение, голосок звенит такими знакомыми интонациями вечной склочницы — актриса без нажима, но подробно показывает метаморфозу своей героини. Трогательная когда-то глупость никуда не делась, она просто разрослась до размеров угрожающих. Между прочим, звучит актуально — агрессивная глупость способна порой всё сворачивать на своём пути: так, собственно, и происходит. Дуэт Полины и Жадова в спектакле — это борьба противоположностей, поединок животного и человеческого. По сути — агон, состязание длиною в вечность.

«Тёмное царство» начинает и выигрывает: Жадова ломают и нокаутируют. Этот слом тоже сыгран подробно — из приятного молодого человека, каким он был в самом начале, постепенно уходит жизнь. Там ещё есть промежуточная стадия — последняя отчаянная попытка остаться человеком: режиссёр вкладывает в руки Жадова топор и заставляет его колотить по полену. Он все кричит и колотит, кричит и колотит — ну вот, метафора, возникшая, вероятно, из реплики Кукушкиной про «руку на отсечение». Единственный, пожалуй, момент, когда режиссёр поднажал: полено, понятно, не поддавалось — жизнь, таким образом, оказалась проигранной. В печь летели книжки, обращались в прах юношеские иллюзии, Жадов рыдал как дитя: «Прощайте, великие уроки!»

Далее следовало известное: бледный, словно обескровленный, он униженно просил «доходного места», жена в своей шляпке-клумбе суфлировала, выглядывая из-за его спины. Дмитрий Астрахан обрывает финальную сцену в тот самый момент, когда дядюшка должен упасть, сраженный ударом, а Полина, чудесным образом перерождаясь, бросается в объятия к мужу. Финал, стало быть, оставлен открытым, и, похоже, счастливый конец отменен. Жадов молча стоит в центре, герои же, совершая круг по сцене, уходят в чёрную щель растворенной двери. То ли прогуливаясь по воображаемому тюремному двору, то ли уходя с исторической сцены — навсегда?

А мы-то кто здесь? Свидетели, наблюдатели, судьи? И те, и другие, и третьи. Мы ведь, на самом деле, знали, как оно бывает. А если не знали —догадывались. Дело совсем не в том, что нам рассказали о вреде коррупции, — важно то, что мы успели примерить на себя все эти свойства человеческие, мы узнали себя не в том только смысле, в каком узнавали себя чиновники времен Островского и будут узнавать себя чиновники нынешние и будущие. Мы успели поносить каждый из воплощённых пороков — да, нам, конечно, хотелось бы всегда величественно произносить что-то вроде «я в торги не вступаю», и даже иногда удаётся. Но и Вышневскими мы бываем, и Юсовы в нас сидят, и — страшно сказать — мадам Кукушкина порой вылезает, и ротик мы так же, как Полина, умеем скалить, а уж по-белогубовски расшаркиваться — ну это просто моё почтение! И жадовские метаморфозы — от рвущегося наружу щенячьего восторга до полного опустошения — мы тоже проходили. Мы успели себя возненавидеть и пожалеть. Мы как бы стали своим собственным зеркалом— нам не понадобились для этого ни сегодняшние одежды, ни прочие насильственные впрыскивания актуальных реалий: речь ведь шла о том, что всё на свете воспроизводится. Движется «кругообразно-с».

В антракте, кстати, случился непредусмотренный интерактив: две девчонки-старшеклассницы подскочили к одному из полотнищ с изображением барочного фасада и принялись расправлять его морщинки. Можно интерпретировать этот непосредственный акт взаимодействия сцены и юного зрителя как попытку навести порядок в мире, съехавшем со своей оси.

 
    
 

Ближайший показ