Иудушка из Головлёва, 16+

(по мотивам романа «Господа Головлёвы») Сцены из семейной жизни
Автор:
М.Е. Салтыков-Щедрин
Музыкальное оформление:
Бычковский Владимир
 

Премьера состоялась 8 сентября 2011 года.

Центральный образ романа – Порфирий Владимирович Головлёв, прозванный Иудушкой, входит в галерею мировых сатирических типов наравне с Тартюфом, олицетворяя собой предательство, лицемерие и пустословие. Режиссёр увидел в нём едва ли не самого загадочного героя мировой классики. Театр предлагает проникнуть во внутренний мир этого персонажа, и взглянуть на него вопреки сложившимся канонам.

Из беседы с режиссёром спектакля: «Если сверхзадачей спектакля является вопрос «Что же такое Россия? Чудо она или чудовище?», то театр стоит на стороне чуда. Если перед персонажем стоит сакральный вопрос: тварь он или творец, то персонаж должен отстаивать право называться творцом. Этот спектакль – попытка возвращения к театру подлинному. Театру глубинного проживания, где смех, слёзы, размышления, абсурд  сочетаются с холодным потом, пробегающим по позвоночнику».

Заслуженная арстистка России Лиана Жвания, исполнительница роли Евпраксиньюшки, стала лауреатом Высшей театральной премии Санкт-Петербурга «Золотой Софит» в номинации «Лучшая роль второго плана».

Продолжительность спектакля 1 час 40 минут, без антракта.

Спектакль адресован молодёжи, 16+

 

Действующие лица:

Исполнители:

Порфирий Владимирович                           

нар.арт. России Валерий Дьяченко

 

Арина Петровна, маменька                        

нар.арт. России  Ирина Соколова*

 

Павел, брат Иудушки               

Александр Иванов

 

Петенька, сын Иудушки              

Радик Галиуллин

 

 

Аннинька, племянница Иудушки

Анна Дюкова

Елизавета Прилепская

 

Евпраксиньюшка, экономка Иудушки

засл. арт. России Лиана Жвания

 

Улита, ключница

засл. арт. России Наталья Боровкова

 

Прохор, слуга Иудушки

Кирилл Таскин

 
«Почему Иуды не летают, как птицы?» // Андрей Пронин, «Фонтанка.ру» http://www.fontanka.ru/2011/09/30/201/

Петербургский ТЮЗ им. Брянцева показал публике премьеру – спектакль «Иудушка из Головлева», поставленный режиссером Васильевым Георгием по мотивам романа Михаила Салтыкова-Щедрина. Наметившееся в прошлом сезоне пробуждение театра, на котором многие давно поставили жирный крест, оказалось подкреплено несомненной творческой удачей, пополнившей репертуар здешней малой сцены.

Успех пришел откуда не ждали. Казалось, пик творческой формы режиссера Васильева Георгия остался далеко позади: человек он пожилой, в последние годы много болел и как-то выпал из театрального процесса. Между тем «Иудушка из Головлева» поражает актуальностью сценического языка и твердостью режиссерской руки. Кажется даже, что вернувшись в профессию после затяжного молчания, Васильев поставил свой лучший спектакль.

Режиссер решился на отчаянно смелый шаг. Взявшись за хрестоматийную классику – «Господ Головлевых» Салтыкова-Щедрина, за едва ли не самый отталкивающий образ русской литературы – Иудушку Головлева, записного подлеца, оправдывающего свои преступления обильными фальшивыми словесами, режиссер радикально изменил угол зрения и сместил акценты. Как только включается свет на сцене после первого затемнения, мы видим сидящего за столом человека в строгом костюме, с волевыми, крепко сжатыми губами, напряженным и грустным взглядом. Актер Дьяченко Валерий – давний сподвижник Васильева, еще памятна его роль в васильевских «Записках Поприщина» – нашумевшем и весьма удачном спектакле, созданном в конце 80-х. И на этот раз Дьяченко не подводит. Он играет чрезвычайно скупо, избегает лишних слов, мимических реакций, даже движений, но играет точно и сосредоточенно-глубоко: его Иудушка молчалив (да, да!), предельно сдержан и явно обременен внутренней умственной и душевной работой.

Разумеется, чтобы достичь такой радикальной ревизии образа, режиссеру приходится корректировать роман, фактически сочиняя свой спектакль поверх текста Салтыкова-Щедрина, фантазируя, вкрапляя другие тексты классика, а то и просто другие тексты. Исходным событием своей истории Георгий Васильев делает реформу 1861 года, ликвидацию крепостного рабства. Первая мизансцена спектакля после пролога: мать Иудушки помещица Арина Петровна (знаменитая Ирина Соколова) в смятении и растерянности читает манифест Александра II о воле. Соколова всегда играет восхитительно, но давно не играла так темпераментно. Ее Арина Петровна – не император в юбке, не грозная тиранша и не исступленная Салтычиха, а капризница и балаболка, мелочная скопидомка и, судя по всему, никудышная хозяйка. Утратив былое, спущенное по государственной разнарядке величие, она обреченно сетует на новые времена – и пускается в пляс. Эту инфантильную бесшабашность в полной мере наследует второй сын Головлевой Павел (в книге братьев трое, но режиссер предпочел соединить в одном образе черты Павла и Степана). Новые времена, времена воли для Павла (убедительная работа Иванова Александра) – времена исступленного и сладострастного самоуничтожения. Стоящая на арьерсцене эстрадка преображается в кабак, из динамиков орет блатной шансон, а Павлуша на подгибающихся ногах отплясывает, дабы с финальным па перейти в горизонтальное положение.

Заявленная с порога социальная проблематика спектакля быстро приобретает и более глубокое, философское измерение, превращается в разговор о свободе воли. Из всего головлевского семейства к свободе и сопровождающей ее ответственности оказывается сколь-нибудь готов только Иудушка: спектакль показывает человека рационального, имеющего жизненный план, ищущего причины и предвидящего последствия, отрицающего стихийность и взыскующего математической логики во всем – от огородничества до мироздания. Раздражающая в романе демагогия Иудушки о Боге и его милостях в устах актера Дьяченко звучит искренней и горячей убежденностью в справедливости миропорядка, управляемого благим вседержителем. Этот Иудушка и впрямь уверен, что праведность, умеренность и здравый смысл – пути к спасению. Арина Петровна и Павел, согласно васильевскому замыслу, прозвали его Иудушкой именно за эти прекрасные свойства характера: так двоечники завидуют отличникам, так разгульная голытьба ненавидит богатого соседа. Столь зловеще выписанные в романе, «преступления» Иудушки в спектакле ТЮЗа оказываются цепочкой нелепостей. Он хочет как лучше – а выходит только пустота, череда смертей, смутное чувство вины, проклятие матери.

Стоит Арине Петровне выкрикнуть свое знаменитое «проклинаю!», которое в васильевском спектакле она произносит с прозрачным намерением снять с себя всякую ответственность за самоубийство внука, как из динамиков раздается характерный металлический скрежет, шум прибывающего поезда, а женский голос сообщает зрителю правила пользования метрополитеном. Метафора прозрачна: Иудушка шел к Богу, а оказался в мрачном подземелье. Разложенная наискось сцены тряпочка-половик (минимальная, но меткая сценография самого Георгия Васильева), как вскорости понимаешь, означает ту самую «вымощенную благими намерениями дорогу в ад». У половичка две стороны – белая и черная: добро и зло, но одновременно снег и чернозем. Реалистический план тут вообще густо смешан с метафорическим, переключения происходят на раз, спектакль очень динамичен и постоянно подстегивает мысль зрителя. Васильев даже позволяет себе тонкую полемику со знаковыми мхатовскими спектаклями по «Господам Головлевым». Полотняный плед, под которым спит Иудушка – Дьяченко, напоминает зловещую Иудину шубу из знаменитого спектакля Льва Додина: только там она поглощала собой пространство, простиралась на всю сцену, тут – Иудушка закрывается от враждебного пространства, словно футляром. В спектакле Кирилла Серебренникова Иудушка – Евгений Миронов примеривался придушить брата Павла в исполнении Алексея Кравченко подушкой, в спектакле Васильева Павел прижимает подушку к лицу ненавидимого Иудушки и умирает от пароксизма гнева. Рефренами действие сопровождают афоризмы Щедрина, которые не только озвучиваются, но и появляются на видеоэкране – рука макает перо в чернильницу и выводит на бумаге: «Головлево – это сама смерть, злобная, пустоутробная»…

Спектакль у Васильева и впрямь выходит о поединке человека Иудушки и пустоутробного Головлева с его снегами и черноземами, земли, не приспособленной к человеческой свободе. Не божественной, не дьявольской – пустой. Порукой тому второе действие, в котором Иуда – Дьяченко, разуверившись в Боге, пытается апеллировать к Дьяволу. Он выходит на сцену «человеком без имени» из классических вестернов – в ковбойской шляпе, сапогах со звонкими каблуками и с лассо в руках. Он так же сосредоточенно и упорно, как пытался творить добро, принимается творить зло: домогается племянницы Анниньки, отдает, едва ли не скрежеща зубами от жалости, в сиротский приют младенца, прижитого с экономкой Евпраксеюшкой (Аннинька – Дюкова Анна, Евпраксеюшка – Жвания Лиана, и обе работы по-актерски многокрасочны и точны). Но и во зле герой спектакля Васильева не обретает даже минутной полноты жизни. Секретом бытийственной полноты якобы владеет начинающая актриса Аннинька, полагающая смысл жизни и отдохновение в «сне золотом», который навевает искусство (тут Васильев умело и остроумно вворачивает в свой спектакль мотивы и монологи из «Чайки» и «На дне»), однако «елецкий ангажемент с образованными купцами» у Анниньки заканчивается еще печальней, чем у чеховской Нины Заречной: смертельная болезнь, боль, тотальное разочарование. Бога и спасение для Иудушки режиссер находит только в одном – сострадании чужой смертельной боли, боли Анниньки, боли мученика Христа, изнемогавшего на кресте. Только спазм мучительного сострадания, обрушивающий логический строй и жизненные планы, освобождает Иудушку от пытки пустотой. Режиссер ставит точку снайперской мизансценой: с глазами, полными слез, повторяя слова Евангелия о крестной муке, Иудушка пятится назад по тряпичной «дороге в ад» и исчезает за кулисами.

Имеется в спектакле и куда более спорный эпилог. Проникнутая деланым оптимизмом беседа слуг с рефреном «Будем жить… Жить будем…» призвана успокоить зрителя, пообещав ему надежду на благополучие без метаний и богоискательства. Однако финальная точка (финалов у спектакля больше, чем достаточно) – песня «Летят перелетные птицы», которую герои спектакля исполняют хором, стоя среди развешанных на потолке фигур чаек, потом вдыхают воздух, поднимают руки, словно силясь вспорхнуть. Рожденный ползать, пожалуй, приживется и в Головлеве, что делать со своей свободой воли рожденному летать – спектакль ответа не дает.

«Дядя, вы — добрый?!» // Людмила Филатова, ПТЖ, октябрь 2011
Это была своего рода беллетристика в скучном
журнале, в котором читатель ожидает встретиться
с исследованиями о сухих туманах и о месте погребения Овидия – и
вдруг, вместо того, читает: Вот мчится тройка удалая…
М.Е. Салтыков-Щедрин. «Господа Головлевы»

 Эпитет «загадочный» встречается на страницах романа двадцать два раза, из них восемь раз – когда речь идет о Порфирии Головлеве. Загадочен взгляд героя («… что именно он источает из себя: яд или сыновнюю почтительность?»), его улыбка, отношение к окружающим людям, происходящим событиям…Автор не дает нам, кстати, дажеисчерпывающей портретной обрисовки, ограничиваясь скупыми штрихами: «сухощавая фигура», «маслянисто-пронзительный голос». При этом (парадокс!) все, кто читал роман, представляют Иудушку примерно одинаково. Кто не читал (или «проходилмимо»в школе) – все равно знают: это герой отрицательный. Злодей. Лицемер. Урод. И легко продолжат затертую цитату про «… любил приласкаться к милому другу маменьке»… Васильев Георгий, тем не менее, слово «загадка» разглядел, и предложил небанальное ее решение.

Казалось, на этот раз заявленная в анонсе реабилитация классического героя обречена. Если в случае с Беликовым («Человек в футляре», украшение минувшего сезона – здесь же, на Малой сцене ТЮЗа) у  Васильева Георгия и Дьяченко Валерия  все получилось: сатирический акцент был снят, обличительный пафос нивелирован; привычный, намозоливший глаза, высмеянный в детстве раз и навсегда образ, будто по волшебству, предстал в совершенно ином свете, то эксперимент с Иудушкой был гораздо рискованней. Уж очень определенно высказывается о «Порфишке-подлеце» автор, не только вкладывая в уста других персонажей уничижительные характеристики (паскудник, душегуб и пр.), но и прямым текстом, как читают безжалостный приговор: «истинный кровопивец», и «суд его сатанинский», «язва смердящая»… Известно множество исследовательских концепций романа, но большинство изучавших шедевр Салтыкова-Щедрина все же оставались в рамках хрестоматийной трактовкиэтого образа; как, впрочем, и авторы известных мне театральных воплощений. Спектакли отличались друг от друга как угодно – композиционно, стилистически, идеологически и т.д., однако всерьез оправдывать Иудушку, «обелять» его никто не пытался. Допустим, в «Актерских тетрадях Иннокентия Смоктуновского» (имеется в виду раздел, посвященный работе над ролью в легендарном спектакле Льва Додина во МХАТе 1984 года) есть попытка найти психологические корни поведения «откровенного мальчика», но там же читаем фразу: «Масштаб личности: Шекспир, по-русски – Ричард». В рецензиях на «Головлевых» Кирилла Серебренникова с Евгением Мироновым (МХТ им. А. Чехова, 2005 год) – через слово – «зло», «антихрист», «исчадие ада»… Сергей Русскин («Господа Г…» Влада Фурмана, «Русская Антреприза им. А. Миронова», 2005 год) сделал своего героя настолько омерзительным, что в какой-то момент ощущение патологии сменялось мыслью о карикатуре.Денис Суханов (весьма спорная экранизация Александры Ерофеевой, 2010 год) сыграл существо странное, жуткое, будто полое внутри – оболочку человека с ласковым голоском и паучьими мутными глазами…

 Васильев Георгий сделал вид, что ничего этого слыхом не слыхал, и начал с девственно чистого листа. Забавно: «лист» этот оказался превращен в элемент сценографии – в виде небольшого экрана, куда проецируется незамысловатый видеоряд: чья-то рука аккуратным почерком выводит цитаты из первоисточника. На премьерном показе таких «заставок», дробящих действие на эпизоды, было довольно много, но спустя некоторое время режиссер оставил две: зачин («Каждое царство…») – и финал («Жить будем!»). На мой взгляд – справедливо, так как в первоначальном варианте наличие иллюстративных, в общем, «эпиграфов» было лишь необязательным и все упрощающим разъяснением. Как, впрочем, и хоровое исполнение песни М. Исаковского «Летят перелетные птицы…». Сейчас она звучит один раз, а не три – чего вполне достаточно, если учесть, что в глубине сцены виднеется трогательный игрушечный клинышек этих самых птиц, мерно покачивающих крылышками на нитках. Вообще, со дня премьеры спектакль претерпел значительные изменения, и те, что мне удалось заметить, идут ему на пользу. Отсекается лишнее, очевидно стремление к фирменной васильевскойкомпактности и емкости (чуть меньше двух часов без антракта – при этом невероятная смысловая насыщенность!) Антракта, правда, жаль. Уж очень остроумно он обыгрывался в первоначальном варианте спектакля. «Гром, свечи потухли, завеса разодралась, тьма покрыла землю…» - так представлял себе романный Иудушка маменькино проклятие. Так, собственно, все и происходило раньше в финале первого действия, после сакраментального «Пр-роклина-аю!», еще раз намекая непонятливому зрителю, чьими глазами видятся нам «сцены из семейной жизни».

Последнее - не столько жанр, сколько структура спектакля, и акцент следует делать на первом слове, объясняющем фрагментарность, неизбежную при работе с огромным эпическим материалом. Семейная же хроника в ее традиционном понимании, кажется, интересует режиссера (который в данном случае и автор инсценировки, а это важно) меньше всего. Количество персонажей сильно урезано, какие-то линии выброшены вовсе. Если К. Серебренников, наоборот, добавлял кое-какие картины детства братьев Головлевых, то Васильев решительно избавляется не только от главы семейства, дочери Анны и Любиньки, но и, страшно сказать, от Степки-балбеса, того самого, кто первым назвал брата Иудушкой. Да и какой дом, когда перед нами резкая диагональ столиков, укутанных в длинные грубые скатерти, словно в неуютной вокзальной кафешке? Чуть ли не каждую мизансцену хочется назвать вынужденной. Герои бродят, тычутся, пытаются неловко пристроиться то на стул, затянутый чехлом, то прямо на полу…Косые лучи света, словно в церкви, режут дымный воздух над развернутой «дорожкой», то белой, то черной; а в глубине – не то лесенка-стремянка, не то импровизированные подмостки крошечного театра. Тут разыгрываются сюрреалистические сцены – это зона сна, болезненных фантазий, разгоряченного воображения. А справа, где у стены свалены металлические тазики, бутылки и прочий скарб – ироническая деталь, «юмор висельника» - веревка над табуреткой. Реагируешь моментально: «О, да! Умереть бы… Околеть бы…» но туда вдруг с хохотом привяжут чайник и толкнут «маятник», запуская счет сценического (или еще какого-то?..) времени, то и дело напоминающего о себе тоскливым боем часов.

Кстати, ни время, ни место действия эпизодов на экран не выводятся. Их объявляет Дьяченко Валерий  – ибо, даты в этой истории – вехи памяти его героя. Но еще до того, как он вскрикнет обреченно «Тысяча восемьсот семьдесят пятый, лето!…» и сядет у зажженной свечи, глядя прямо в зал, поверх зрительских голов, растерянно бормоча что-то о хлебе, голоде телесном и духовном, станет ясно: из всей истории рода Головлевых режиссера интересует лишь его, «кровопивушки», странная жизнь… Прием ретроспекции неизбежен – вспомнить, понять, докопаться до причин. Рефлексия – у Иудушки?! Ничего удивительного. В спектакле онна редкость интеллигентен, аристократичен даже. Взмахивает пером, как дирижерской палочкой, носит щегольские костюмы, широко крестится и… самое главное: шокирующе немногословен! Тот, чье главное свойство – «растабарывать», сводить с ума бесконечным пустословием, извергать тонны «словесного гноя» – в исполнении Дьяченко молчалив, харизматичен и предельно серьезен. Болтают все остальные, Порфирий Владимирович делает. Зло, добро, дело, не дело, молитву, – все с одинаковой убежденностью, спокойно и привычно игнорируя (прощая?..) неприязнь к себе. В сцене с умирающим братом он так изящно протягивает пьянице-Павлуше (Иванов Александр) вместо обещанной водицы стопку водки, а племяннушку,красотку Анниньку (Прилепская Елизавета), будто гипнотизируя, заставляет кружиться в демоническом вальсе – без лишних слов, без елейности, без сладких прибауток…Говорить без умолку – прерогатива маменьки Арины Петровны (Ирина Соколова), сын же замкнут, сосредоточен, по-деловому скрытен. И весьма привлекателен как мужчина – племяннушка-то здесь открыто кокетничает, обещая как-нибудь распустить перед ним косу, а не искушает невольно… И вот, вроде бы следуя за текстом, точнее, за фабулой романа, Васильев в то же время минует все оценочное, однозначное, фокусируясь на том, что обычно остается на периферии зрения. Например, что для Иудушки «существовала совершенно особенная, частная формула жизни, которая могла удовлетворять себя совсем независимо от общей жизненной формулы»; что он «пуще всего сторонился от всяких тревог», «словно в непроницаемую скорлупу схоронился»; что пословицы и поговорки, молитвы и ритуалы, счета и выкладки служили его самосохранению… Чем не человек в футляре? И почему бы, в таком случае, не рассматривать новый спектакль как вторую часть своеобразной дилогии?

Это предположение неизбежно провоцирует следующий вопрос: от чего же стремится оградить себя Иудушка Дьяченко? Проще всего было бы попенять на «среду» - мол, жизнь такая… Назначенный в жертву старцем петушок, «чижик-пыжик», оказался съеден за обедом. Но, думается, источник драматизма по Васильеву - в трагическом несовпадении, несовместимости «голода телесного» с каким-то другим, иным «голодом»… От него и отгораживается Порфирий Владимирович, убеждая себя, что «закрыт» всего лишь от людской глупости и пошлости.Есть все основания полагать, что главный герой спектакля действительно верит в Бога, и не чужд состраданию. Спивающаяся Аннинька, вернувшись к дяде, не изгнана с позором – ее заключают в крепкие объятия («Допрыгалась? – Допрыгалась»). Перед Улитушкой (Боровкова Наталья), взявшей на себя хлопоты о незаконном сыне, «кровопивец» встает на колени – вне фарисейства, искренне, целует ей руку. Но… Есть искушение посильнее, чем роскошная женская коса. Имение. Деньги. Наследство. Ведь все равно пропьют, промотают, бездельники. И так, постепенно, шаг за шагом, от ритуального поедания вишен (стук падающих в тазики косточек рифмуется с треском костяшек на счетах) -  к «шестому месяцу, шестого числа, шестого дня»…

«Дядя, вы добрый? – спрашивала Аннинька в романе. «Дядя! Вы – добрый. Добрый!» - утверждает героиня спектакля. Не знаю, удалось ли Васильеву Георгию снять вопрос. Но спектакль хочется смотреть вновь и вновь.

Летят перелетные птицы... // Кристина Малая, «Ваш досуг», 16.09.2011
Новый сезон ТЮЗ им. Брянцева открыл премьерой «Иудушка из Головлева» по роману Салтыкова-Щедрина в постановке Георгия Васильева

Допремьерное обещание взглянуть на образ Иудушки вопреки сложившимся канонам режиссер выполнил: «Иудушка из Головлева» - спектакль об ином герое Салтыкова-Щедрина, который подчеркнуто не только Иудушка и Кровопивушка, но еще и Порфирий Головлев — отец, сын, русский человек, раб Божий.

 Перенося действие масштабного романа, его многофигурность и сложнособытийность на камерную сцену, режиссер провоцирует зрителей, актеров, да и самого себя рассказать не историю рода Головлевых, а почти притчу о жизни Иудушки, рассматривать ее сквозь увеличительное стекло. И Георгий Васильев сразу дает это понять, начиная спектакль с конца романа, закольцовывая композицию видениями-воспоминаниями Порфирия, окруженного муками совести, раскаянием, любовью и страхами.

 Говоря об инсценировке, надо отдать должное режиссеру. Умещая Щедринский роман в два часа сценического времени, режиссер сохраняет ясность сюжета, умело выбирая только нужные ему эпизоды и текст. Смело кроя классика, Георгий Васильев не теряет уважения к писателю ни при построении композиции спектакля, ни при трактовке образа Иудушки Головлева.

 Этот образ, естественно, становится центральным, и так же, естественно, решен Валерием Дьяченко в системе координат психологического театра. Рефлексии режиссера, актера и даже персонажа в спектакле максимально сплетаются и гармонизируются. Загадочный, неоднозначный, психологически неожиданный и точный образ Иудушки — несомненная актерская удача Валерия Дьяченко. Кажется, на его игре, на опасной балансировке между ужасным и прекрасным, между слезами и смехом, между ложью и правдой, спектакль держится сам и держит зрителя.

 Этот мощный актерский посыл полностью перекрывает собой другую часть спектакля, которая так же позиционировалась режиссером, как ведущая: что же такое Россия, чудо она, или чудовище? Эта тема в постановке читается только формально. О России зрителю настойчиво, но неоправданно напоминают цитаты из Салтыкова-Щедрина, проецируемые на в остальном неиспользуемый холщовый экран, коллективное исполнение песни «Летят перелетные птицы», стилистически дико выбивающееся из общего решения спектакля, и эти самые перелетные птицы, уныло машущие крыльями у задника.

 В птиц «превращаются» и сами герои спектакля, один за другим уходя из Головлева. Птица-душа, птица-мечта, как образец недостижимого идеала постоянно присутствует в спектакле трактуется очень по-разному.

 Но, несмотря и на это, Россия и Порфирий Головлев получаются образами между собой мало связанными. Иудушка в спектакле — абсолютный архетип, но переосмысленный, заново сотворенный творческой энергией актера и режиссера. В России ли, в мифическом Головлево, или еще где-то, терзания его всегда будут живыми и современными. А перелетные птицы пусть себе летят.

 

Ближайший показ

Иудушка из Головлёва, 16+ Вт 13 июня, 19:00 Малая сцена